Зеркальный двойник с чужим лицом
Муж изменился первым. За завтраком Вера Ильинична посмотрела на Костю и не узнала. Хотя узнала, конечно, — вот она, кухня, халат, чай с молоком в полосатой кружке. Но лицо. Оно было будто смотришь в кривое зеркало у входа в магазин: левый глаз съехал почти под висок, правая сторона рта растянулась какой-то странной линией, нос — будто кто-то сдвинул его вбок, словно лепил из пластилина и передумал.
— Костя?
— М?
— Ничего.
Моргнула. Лицо осталось кривым. Потом Костя повернулся к окну, и в профиль — вроде как нормально. А когда обратно в анфас — опять это.
К обеду уже все носили неправильные лица. Продавщица в булочной — глаза во весь кулак, рот какой-то ниточкой. Сосед с третьего этажа — нижняя челюсть раздута, как у щуки. На скамейке старушка сидела: лоб занимал едва ли не три четверти головы, остальное — просто придаток.
Тридцать лет преподавала русский и литературу. Спокойный человек. Не паниковала. Пришла домой, чай заварила, в поиск забила «вижу лица искажёнными». Нашла слово одно: прозопометаморфопсия. Какая-то редкость. Веретенообразная извилина, опухоль, там всякие инфекции, эпилепсия могут быть, или ничего — иногда вообще без причин возникает, так же без причины и уходит.
Записалась к неврологу. МРТ — чистая. ЭЭГ в норме. Кровь — просто идеальная, прямо как в шестьдесят лет быть должна, а то ещё лучше. Невролог только развёл руками:
— Функциональное. Бывает такое. Ноотропы попробуем.
Ноотропы не помогли. Лица остались кривыми, но Вера Ильинична быстро привыкла, как ко всему. Научилась людей узнавать по голосам, по спине, по манере ходить. Лица — помеха просто, помехи и всё. Сквозь них смотрела дальше и жила.
Октябрь. Искажения переделались.
Раньше каждое лицо было по-своему неправильным. У Кости — одно, у соседки Марины — другое совсем, каждый узнаваемо искажённый был. А теперь. Теперь все — одинаковые. Один и тот же перекос на каждом. Одна форма на пятерых, на десятерых, на всех вообще.
В учительской стоит. Вокруг — пять человек, коллеги. Пять человек, одно лицо у всех. Вытянутое, с узкими щелями вместо глаз, тонкие губы растянуты в такую вот… полуулыбку. Один портрет. Пять тел, разный рост, разный возраст, а лицо — одно и то же.
— Вера Ильинична, с вами всё хорошо?
— Да, да. В мыслях.
Домой вернулась. Костя в кресле сидит. Его лицо — то самое. Вытянутое, эта полуулыбка. Не его уже.
На балкон вышла. Во дворе мужчина с овчаркой гулял — лицо то же. Женщина с коляской идёт — то же. На качелях ребёнок. То же лицо.
Всё кругом одну маску носило.
— Это мозг, — прошептала себе. — Веретенообразная извилина, нейроны, передача сигналов.
Ночью, рядом с Костей, повернулась и посмотрела на него в темноте. Спит. Лицо расслаблено, и если не вглядываться, если слегка прищурить, то выглядит как его. Костино. Близкое.
Потом Костя глаза открыл. Это были не его глаза — не цветом, не разрезом, а выражением. Холодное такое любопытство, оценивающее. Как смотрит учёный на бабочку перед тем, как булавку через грудь пропустить.
Костя моргнул. Выражение исчезло в миг.
— Спать не можешь? — пробормотал.
— Сон был, — солгала.
Новябрь — закономерность заметила. Лицо менялось. Не быстро, не каждый день, но медленно, день за днём, оно становилось чётче. Детальнее. Будто кто-то учился его примерять, носить. Вначале — чёрный набросок, маска неловкая, а теперь — почти человеческое, почти живое, но одно остаётся, одно и для всех.
Начала фотографировать. На фотографиях — нормальные лица, у каждого своё. Сравнивает снимок с жизнью. На фото Костя. В жизни — оно.
Декабрь. Заметила такое, от чего весь холод в спину вошёл. На старых снимках — тех, что в рамках висят — лица тоже начали меняться. Свадебное фото. Она молодая, счастливая. Костя рядом. И у него уже то же лицо. Вытянутое, полуулыбка.
Альбом достала. Листает. Школьные его фотки — нормально. Институт — нормально. Свадьба — уже оно. Дочка рождалась — оно. Все эти тридцать лет — оно.
Как будто подменили его тридцать лет назад. Или это всегда было, а болезнь просто дала ей глаза, чтобы увидеть.
Январь — лица совсем слились. Не различит теперь мужчин от женщин, молодых от старых. Все носят одну маску. На улице, в магазине, в школе, везде маска одна.
И улыбается. Все — одновременно, в один момент, одинаково.
Февраль. Посмотрела в зеркало. Своё видела всегда нормальным — месяцы шли, все менялось, но её лицо одно осталось нетронуто, единственное.
Но в то утро там было не её.
Вытянутое. Узкие щели. Тонкие губы. Полуулыбка.
Стоит и смотрит. Поняла: это не она стала такая. Это оно добралось, наконец.
Поднялась рука. Отражение — поднялось. Дотронулась до лица. Отражение — дотронулось. Синхронно, правильно, в такт.
Но потом, когда рука вниз упала, отражение ещё секунду держало свою на стекле. Пальцы в зеркале — длинные, чужие — медленно по щеке провели. Полуулыбка стала шире.
Вера отскочила. Отражение — нет.
Оно стояло внутри, ладонь к стеклу прижата, и смотрело на неё. Взглядом того, что очень долго искало подходящее лицо и, наконец, нашло.
Загрузка комментариев...