Лента контента

Марина переехала на Новокосинскую в сентябре. Квартира — убитая однушка в панельке, но своя. Ипотека, двадцать лет, зарплата медсестры — и вот она стоит перед ней, эта проблема на два десятилетия. Сын Тёма, пять лет. Бывший муж в Туле. Не звонит.

Тёма адаптировался быстро. Бегал по комнате, расставлял солдатиков, вступал с ними в разговоры. Обычный ребёнок.

Вторая неделя. На вторую неделю.

Марина мыла посуду — просто мыла, думала о чём-то своём — когда из комнаты услышала голос сына. Не игровой. Не тот, которым Тёма озвучивал солдатиков, а... другой. Обычный. Разговорный просто.

— А ты тут давно живёшь?

Тишина.

— А почему не уезжаешь?

Марина вытерла руки и заглянула. Тёма сидит на полу спиной к двери, прижался к углу между стеной и шкафом. Смотрит в угол. Он пуст — пыль, обои в цветочек, плинтус с трещиной, больше ничего.

— С кем ты разговариваешь?

— С дядей.

— Каким дядей?

— Который стоит. В углу. Он высокий. У него пиджак... коричневый. И очки.

Марина присела рядом. Посмотрела в угол. Пусто. Никого. Только пыль и плохие обои.

— Там никого нет, Тёмочка.

— Есть. Просто... ты здесь. Он стесняется. Ты уйдёшь — он опять будет.

Воображаемый друг. Марина это знала — после развода, нормально. Дети придумывают себе компаньонов, компенсируют отсутствие. Психолог в поликлинике согласилась: да, бывает, это пройдёт.

Но нет. Не прошло.

Каждый вечер, примерно с семи до восьми, Тёма садился в угол и разговаривал. Марина стала записывать — на всякий случай, для психолога, может быть, пригодится.

«Дядя говорит, что раньше тут была другая мебель. Большой стол и буфет».

«Дядя говорит, его зовут Геннадий Палыч. Он тут жил».

«Дядя говорит, сердце болело. Сильно-сильно. Потом перестало».

«Он грустный. Никто его не навещает. Я сказал, что навещаю. Он улыбнулся».

Марина начала... волноваться? нервничать? что-то дёрнулось в груди, дёрнулось жестко. Имя. Отчество. Слишком конкретно для пятилетнего. Где он это услышал? От кого? Спросила соседей на площадке. Женщина с третьего этажа, пожилая, что-то там вспоминала, старалась вспомнить:

— Геннадий Палыч Самохвалов, да. Жил в вашей квартире. Один. Инженер. Тихий такой. Умер давно — лет десять, может быть. Сердце.

В животе упало что-то.

— А как выглядел?

— Высокий. Худой. Очки носил. Всегда в пиджаке, даже дома. Коричневый, вельветовый.

Марина пришла домой, села на кухне. Руки. Они трясли́сь. Совпадение? Тёма мог услышать откуда? Две недели они тут — с соседями не общался, ни разу её не видела, чтобы разговаривал.

Интернет. Поискала базу жильцов — ничего нет. Потом вспомнила — при покупке риелтор папку дал, там документы, договоры всякие. Рылась час, может быть больше, нашла. Среди бумаг — свидетельство о смерти предыдущего собственника. Самохвалов Геннадий Павлович. Дата смерти — 14 октября 2013 года. Причина: острая сердечная недостаточность.

В папке — фотография. Паспортного формата. Мужчина шестидесяти лет, примерно. Высокий. Худой. Очки. Коричневый вельветовый пиджак.

Марина закрыла папку и не стала больше смотреть.

Из комнаты доносился голос Тёмы:

— Геннадий Палыч, вам не скучно тут стоять?

Пауза.

— Может, сядете?

Молчание.

— Ладно. Я завтра машинку принесу. Покажу вам.

Марина подошла к двери. Заглянула. Тёма лицом к углу, на полу сидит. В углу — пусто. Но... воздух там. Он плотнее. Как будто что-то занимает место, но невидимое, но оно есть, оно точно есть.

Холодно. Только там. Она поднесла руку — проверила. Остальное нормально. Угол — на пять, может, градусов холоднее.

— Тёма, ужинать пора.

— Сейчас. Я прощаюсь.

Он повернулся к углу, помахал рукой.

— До завтра, Геннадий Палыч.

И тихо — очень тихо — Марина услышала. Звук. Из ниоткуда и отовсюду сразу. Вздох. Старый, очень старый, усталый вздох. Как будто кто-то очень долго дышал, а потом выдохнул, выдохнул и облегчился.

Марина схватила Тёму за руку.

На кухню.

Ночью не спала. Лежала, слушала. В три часа — она смотрела на телефон, в три ровно — из комнаты шаги. Медленные, тяжёлые. Из угла к двери. От двери в угол. Туда, сюда. Туда, сюда.

Тёма спал рядом, не просыпался.

В четыре шаги прекратились. На рассвете Марина вошла в комнату. На полу в углу — следы. Нечёткие, размытые, как от человека, который стоял и переминался, переминался, долго-долго. Мужские ботинки. Большой размер.

Марина протёрла пол. Отвела Тёму в сад. Поехала в церковь, купила свечи и ладан. Обошла квартиру, молилась — не верила, просто молилась, читала молитвы, какие помнила, какие в памяти всплыли.

Вечер. Тёма в углу.

— Геннадий Палыч, а почему вы сегодня далеко стоите?

Пауза.

— Вам от свечек плохо? Я маме скажу, чтобы не зажигала.

Марина стоит в дверях. Плачет. Беззвучно. Не от страха. От понимания. В углу её квартиры стоит мёртвый человек. Её сын — единственный, кто его видит.

Или единственный, кого он пока видеть позволяет себе.