Лента контента

Мы хоронили тётю Люду — а это в нашем городе, ну, событие. Не потому что она была кем-то важным, конечно, а потому что город маленький и все всех знают. На похороны ходят как на жилищное собрание — обязательно, хмуро, с этим чувством, что надо отсидеть положенное время.

Я приехал из Москвы. Десять лет не был.

Двор.

Всё то же, только тополей спилили. Сосед жаловался на пух — пух победил, тополя проиграли. История древняя.

Дом. Пятиэтажка, панельная. Была жёлтая, теперь... как сказать... не совсем жёлтая. Просто усталая какая-то. Краска облупилась не ровно, белеет кое-где, местами кажется, что вообще цвета нет.

На поминках — в квартире, как положено; столы подвинули, еда расставлена, винегрет, холодец, водка — я сидел с Ниной Васильевной. Четвёртый этаж. Ей семьдесят с чем-то, может, и больше; с такими женщинами не разберёшься. Она в доме всех помнила — кто жил, кто уехал, кто умер. С семьдесят четвёртого года.

— А Андрей Палыч из шестой, — она вдруг спросила, наливая компот, — помнишь?

Помню.

Ещё как помню.

Дядя Андрей. Шестая квартира, первый этаж. Жил один, или нет — была жена, кажется, но я её не видел. Совсем не видел. Она была такой... невидимой. Как обои в подъезде. Знаешь, что они там, а какие ровно — в памяти не остаётся.

А дядю Андрея — помнишь.

Невысокий. В очках. Лысина, прикрытая тремя волосинами, уложенными как-то... архитектурно. Голос тихий, вежливый (это запомнилось почему-то). Рубашка — всегда в рубашке. Летом, когда весь двор в майках и шлёпанцах, он в рубашке. Застёгнутой на все пуговицы. Включая верхнюю. Вот эта верхняя пуговица... не знаю почему, но осталась в голове.

Краны чинил всем. Просто чинил, бесплатно. Приходил с чемоданчиком — не портфелем, а чемоданчиком: маленький, коричневый, углы облупились давно, — вытаскивал инструменты и чинил. Мать говорила: «Золотой человек, руки золотые». Отец молчал. Отец вообще молчал — такой характер был.

Детям давал конфеты.

Барбариски помните такие? Прозрачные, красные, белая начинка внутри. В кармане рубашки у него всегда была пригоршня. Мне давал, Серёжке из двенадцатой давал, Насте из второго подъезда тоже. «На. Держи. Расти большой». Улыбался — мягко, хорошо. Как учитель.

И ещё он водил нас на природу.

Субботы. Лесополоса за гаражами — километр от дома, может быть, чуть меньше. Там показывал нам... гнёзда птичьи, учил деревья различать. Ясень — перистые листья. Дуб — лопастные. Я до сих пор помню, единственное, что осталось от того образования. Муравейники объяснял устройство. Биолог значит был, или учитель. В школе работал, кажется. Или работал давно; точно не знаю.

— Хороший был человек, — сказала Нина Васильевна, макая хлеб в подливу. — Тихий такой. Вежливый. Никогда голос не поднимет.

Я кивнул.

И вот — заноза. Внезапная, маленькая, подкожная, но чувствуется. Вспомнил.

Мне было восемь. Или девять — размыто, как акварельная клякса. Мы шли по лесополосе — я, Серёжка, Настя. Дядя Андрей впереди с палочкой в руке. Ею раздвигал кусты, показывал что-нибудь интересное: гриб, нору, корягу. И вдруг нашли птицу. Мёртвую. Дрозд. Под деревом лежит, крыло вывернуто, глаз один смотрит в небо... стеклянно.

— Смотрите, дети, — сказал он. Голос обычный. Спокойный. Как экскурсовод. — Видите, какие перья? Каждое маленькое... инженерный шедевр. А под ними...

Перевернул палочкой.

— Кожа. Тонкая. Почти прозрачная. Видно, как всё устроено.

Серёжка отвернулся. Его мутило — он был такой, нежный.

Настя смотрела.

А дядя Андрей смотрел на Настю. Не на птицу. На неё. На выражение её лица. На то, как она смотрит.

Я тогда не понял этот взгляд. Мне было восемь (или девять). Нет слов были.

Теперь — тридцать лет спустя, компот в руке, на поминках — знаю.

Интерес.

Научный. Спокойный. Холодный. Как у человека над препаратом. Как у того, кто смотрит — а что там внутри?

Вспомнил ещё кое-что. Обрывками — как всегда с детством: половина правда, половина мозг дорисовал, где шов — непонятно.

Настя пропала.

Той же осенью.

Взрослые говорили — убежала. У неё отец пил, мать на консервном две смены. Логично — убежала. Дети же убегают. Особенно из таких семей.

Её не нашли.

Или нашли? Нет, похоже, не нашли. Но говорить про это перестали. Быстро. Город маленький, а память маленьких городов — избирательная. Как сито: крупное задерживает, а что мелкое? — восьмилетняя девочка это крупное или мелкое? — просеивает дальше.

Дядя Андрей после этого...

Ничего.

Жил дальше. Краны чинил. Барбариски раздавал. На природу водил ли? Не помню. Мне было девять, свои дела были — школа, двойки, футбол во дворе.

— Нина Васильевна, — спросил я, мнея хлебный мякиш в пальцах (зачем, нервы наверное), — куда он делся? Дядя Андрей?

Она жевала.

Медленно.

Лицо спокойное.

— Съехал. Или... — Нахмурилась. — Странно, не помню. Был — и вот, нету. Конец девяностых, все разъезжались, кому куда. — Махнула рукой. — Может, умер. Болел, кажется. Или не болел. Я вообще не помню.

Не помню.

Я вышел покурить на улицу.

Встал у подъезда. Тополей нет — пеньки торчат, низкие, в трухе. Двор всё тот же: песочница, скамейка, качели без одного сиденья. Лесополоса отсюда видна — чёрная полоска на горизонте, за гаражами. Далеко. Или близко. В детстве казалась далеко; теперь рукой подать.

Достал телефон.

Зачем — не знаю.

Набрал: пропавшие дети, название города, девяностые.

Результатов было...

больше, чем ожидал.

Настя — девяносто четвёртый год. Мальчик из соседнего района — девяносто пятый. Девочка — девяносто седьмой. Все дети. Все возле лесополосы. Все «предположительно ушли из дома».

Три человека.

Три года.

Один район.

Телефон стал скользким. Или руки.

Вошёл обратно. Сел. Водки выпил — первую за вечер. Горло обожгло; хорошо хоть что-то ощущаю.

— Нина Васильевна.

— А?

— Тот чемоданчик. Коричневый. С инструментами. Помните — он ещё что-нибудь в нём носил?

Она посмотрела.

Долго.

Глаза маленькие, водянистые, но умные. Очень.

— Зачем тебе?

— Просто... вспомнилось.

Молчание.

Секунд пять. Потом десять.

Она повернулась к винегрету.

И я увидел — руки. Её руки на вилке. Дрожали. Чуть-чуть. Еле.

Как у того, кто знает. Но решил не знать.

Я не стал спрашивать.

На следующий день — в Москву.

В поезде верхняя полка, купе пустое — лежал, смотрел в потолок.

Лицо дяди Андрея я вспомнить не могу.

Вот ведь как.

Помню очки. Помню рубашку с верхней пуговицей. Помню голос. Помню барбариски. А лицо — нет. Как будто ластиком по нему прошёл. Ничего. Пятно. Овал. Место, где должно быть лицо.

Обычное место.

Обычный человек.

Хороший.

Тихий.

Вежливый.

Золотые руки.

Мне сорок один год. Живу в Москве, офис, ипотека. Есть дочь — восемь лет. Школа. Новый учитель биологии. Тихий. Вежливый. Дети его любят.

На экскурсии водит. В парк. В лесопарк.

— Как он выглядит? — спросил я дочь.

Она подумала.

— Обычно, — сказала. — Ну, такой... обычный.

Три ночи не спал.

Поезд рванул в 21:07. Серёга заметил — просто глянул на часы, те дешевенькие электронные, китайские, подарок от тещи (день рождения, разумеется), из серии подарков, которые носишь только чтобы её не расстроить.

Купе пусто. Стол, подстаканник с чаем, пачка печенья «Юбилейное». Окно — темнота. Не та, что в городе, расшиванная фонарями, а вот эта, настоящая, глухая. Октябрь. Поля ли, лес ли — разобраться можно, если захотеть. Он не захотел.

В Туле полчаса. На перроне кто-то курил. После этого в купе вошёл человек.

Обычный.

Нет. Слишком обычный. Так обычный, что как фотография — есть лицо, есть всё остальное, и при этом ничего не остаётся в памяти. Свитер серый, под горло. Брюки — ни джинсы, ни костюмные, просто брюки, вот и всё. Возраст: сорок-шестьдесят, может быть. Рост средний. Портфель коричневый со старой защелкой — такие носят завучи, или люди, которые хотят на них походить.

— Добрый вечер, — голос тихий, ровный, даже приятный.

— Здрасьте.

Сел напротив. Портфель убрал. Полой свитера очки протёр — близорукий что ли, или там дальнозоркий; Серёга в жизни этим не интересовался.

Ехали молча минут десять. Хорошо было.

— Далеко? — спросил.

— До конца. Ростов.

— О! И я. — Улыбка, и в улыбке ничего, совсем ничего. — Редко на поездах. Но иногда тянет. Знаете, стук колёс... успокаивает. Терапевтично как-то.

Серёга кивнул. Спать хотелось, но нет. Попутчик — тип разговорчивый, это видно сразу, по всему видно.

— Я биологию преподаю. В школе пригородной. — Сказал это как визитку вручил. — Но биология, она ведь не про тычинки. Это про жизнь. Буквально про жизнь.

Чай отхлебнул Серёга. Чай был никакой — вода, притворяющаяся чаем.

— Расскажу интересный случай. — Попутчик наклонился, глаза за стёклами живо блеснули. — Вечером шёл через посадку — полоса деревьев между полей. Тихо. Октябрь. И навстречу — женщина. Молодая, одна.

Пауза. Смотрит на Серёгу, как учитель, задавший вопрос.

— И?

— И совершенно не боялась. — Произнёс это с удивлением, детским почти. — Идёт себе, одна, через тёмную посадку, и не боится. Как это? Как можно не бояться, когда темно, никого, кричи — не услышат? А она идёт.

Серёга пожал.

— Может, торопилась.

— Торопилась! — Палец поднял. — Может быть. Люди ко всему привыкают. К опасности тоже. И перестают видеть. — На спинку откинулся. — Эволюционно невыгодный навык, между прочим.

Портфель открыл. Достал термос маленький, зелёный, краска облупилась. Налил — мята, чего-то горьковатого.

— Жена собирает. Мелисса, мята, зверобой. Зверобой — интересное. Гиперикум по-латыни — над привидением. Считалось, что отгоняет нечистую силу.

Засмеялся в чашку. Тихо.

— Вот мы на уроках строение тела проходим, и я каждый раз думаю: они не понимают. Не понимают, насколько это — временно. — Рукой обвёл пространство. — Кожа два миллиметра. Под ней мышцы, сосуды. Пульсирует, работает. И хрупко. Одно движение точное — механизм стоп. Как часы, если пружину вынуть.

На руки посмотрел. Обычные. Длинные пальцы, ногти ухоженные. Учительские.

— На кружке препараты показываю. Лягушки, черви. Дети сначала брезгуют, потом ничего — привыкают. — Опять это слово. — Некоторым нравится. Глаза горят. Любопытство — это хорошее чувство. На нём наука вся стоит. На желании узнать — а что там, внутри?

Слушал Серёга. Вернее, не мог не слушать; голос прилипчивый, как капля, что ночью из крана падает в три часа.

— Птицу находил. Дрозда. Мёртвого под забором школы. Я его изучил, из научного интереса. Перья — это инженерия, понимаете. Каждое маленькое чудо. А под ними кожа. Тонкая, прозрачная почти. Видно, как устроено. Видно всё.

Помолчал. Чай допил. Крышку завинтил аккуратно.

— Жена говорит, я за ужином такое рассказываю — аппетит уходит. — Усмехнулся. — Деформация профессиональная. Как у хирургов — те тоже об операциях за обедом. Привыкают.

Привыкаешь.

— Знаете, что интересное? — Вперёд подался. — Не строение. Не механика. А момент. Когда работает — и не работает. Граница. Бьётся — не бьётся. Секунда меньше. И видишь переход, и думаешь: куда оно? Было только что — и исчезло. Выключатель щёлкнул.

Тишина в купе.

Душно стало. Окно открыть — в поездах не открывают. Встать? Зачем? Ладони мокрые. Сердце быстро стучит. Дыхание вроде нормально.

— Собаку видел, как сбило, — сказал попутчик. — На трассе. Ещё дышала. Смотрю — дышит. Потом — нет. И глаза меняются. Был кто-то — стало что-то. Предмет. Интереснейший момент.

Посмотрел на Серёгу. Спокойно, внимательно. С лицом, которое не прочитаешь — или не хочешь.

— Вам плохо?

— Нет. Душно.

— Да, топят тут. — Встал, к верхней полке потянулся. — Ладно, разговорились. Я выхожу рано, за две остановки до Ростова. В Шахтах. Знаете?

— Слышал.

— Маленький. Тихий. Все друг друга знают. — Постель расстелил, уголки заправил. — Хорошее место. Спокойное. Лесополосы красивые, особенно осенью.

Лёг. Укрылся. Очки на столик положил.

— Спокойной ночи, Сергей.

Замер Серёга.

Не представлялся. Ни разу.

— Откуда вы...

— Что? — Голову повернул попутчик. Улыбка та же — мягкая, учительская.

— Имя. Откуда знаете.

Пауза. Две секунды. Три.

— Вы сказали. В начале. Когда вошёл.

Серёга помнил точно. Не говорил.

Точно помнил.

Или... нет? Может, сказал и забыл? На автомате же говоришь и не помнишь.

Попутчик к стенке отвернулся.

— Спокойной ночи.

Не спал Серёга. Лежал, слушал. Дыхание попутчика ровное, глубокое, спокойное — как у человека, совесть которого чиста. Стук колёс. Темнота за окном без огней.

Пять утра. Ещё серо. Поезд встал. Попутчик поднялся тихо. Портфель, термос, очки — всё собрал. На Серёгу посмотрел. Тот лежал с закрытыми глазами. Притворялся.

— Я знаю, что вы не спите, — сказал он. Тихо. Весело даже.

К самому уху наклонился. Запах мяты, и что-то ещё, сладковатое, неопределённое.

— Вы не представляете, — прошептал, — как интересно разговаривать с людьми в поездах. Они рассказывают всё. И не замечают даже.

Дверь отъехала. Шаги. Ничего.

Сел Серёга. Руки дрожали — мелко, противно. Двенадцать лет не курил, а сейчас хотелось так, что в скулах свело.

На столе листок. Вырванный из блокнота. Почерк мелкий, аккуратный.

«Вы хороший слушатель, Серёга. Это редкость. Берегите себя. Не ходите вечерами через посадки. Там бывает интересно — но не для всех».

Подписи нет.

Скомкал записку. В карман сунул. В тамбур вышел и стоял там до Ростова — два часа — глядел на лесополосы, поля, серое небо.

Дома развернул. Перечитал. Выбросить хотел. Не выбросил. В ящик стола убрал, под квитанции.

Три недели спустя — в новостях, мелким шрифтом, между прочим: «В лесополосе у Шахт обнаружено тело молодой женщины. Личность устанавливается. Обстоятельства выясняются».

Прочитал Серёга. Закрыл газету. Ящик открыл.

Записка лежит. Почерк мелкий, аккуратный.

Позвонить надо. В полицию. Рассказать что? «Мужик в поезде про лягушек говорил и имя знал»? Засмеют. Он и сам не знал, что рассказать.

Не позвонил.

Записку не выбросил.

Ночью иногда — когда квартира стихает, и начинается та тишина, в которой кровь своя слышна, — он вспоминает голос. Тихий, вежливый, негромкий.

«Привыкаешь».