Попутчик до конечной
Поезд рванул в 21:07. Серёга заметил — просто глянул на часы, те дешевенькие электронные, китайские, подарок от тещи (день рождения, разумеется), из серии подарков, которые носишь только чтобы её не расстроить.
Купе пусто. Стол, подстаканник с чаем, пачка печенья «Юбилейное». Окно — темнота. Не та, что в городе, расшиванная фонарями, а вот эта, настоящая, глухая. Октябрь. Поля ли, лес ли — разобраться можно, если захотеть. Он не захотел.
В Туле полчаса. На перроне кто-то курил. После этого в купе вошёл человек.
Обычный.
Нет. Слишком обычный. Так обычный, что как фотография — есть лицо, есть всё остальное, и при этом ничего не остаётся в памяти. Свитер серый, под горло. Брюки — ни джинсы, ни костюмные, просто брюки, вот и всё. Возраст: сорок-шестьдесят, может быть. Рост средний. Портфель коричневый со старой защелкой — такие носят завучи, или люди, которые хотят на них походить.
— Добрый вечер, — голос тихий, ровный, даже приятный.
— Здрасьте.
Сел напротив. Портфель убрал. Полой свитера очки протёр — близорукий что ли, или там дальнозоркий; Серёга в жизни этим не интересовался.
Ехали молча минут десять. Хорошо было.
— Далеко? — спросил.
— До конца. Ростов.
— О! И я. — Улыбка, и в улыбке ничего, совсем ничего. — Редко на поездах. Но иногда тянет. Знаете, стук колёс... успокаивает. Терапевтично как-то.
Серёга кивнул. Спать хотелось, но нет. Попутчик — тип разговорчивый, это видно сразу, по всему видно.
— Я биологию преподаю. В школе пригородной. — Сказал это как визитку вручил. — Но биология, она ведь не про тычинки. Это про жизнь. Буквально про жизнь.
Чай отхлебнул Серёга. Чай был никакой — вода, притворяющаяся чаем.
— Расскажу интересный случай. — Попутчик наклонился, глаза за стёклами живо блеснули. — Вечером шёл через посадку — полоса деревьев между полей. Тихо. Октябрь. И навстречу — женщина. Молодая, одна.
Пауза. Смотрит на Серёгу, как учитель, задавший вопрос.
— И?
— И совершенно не боялась. — Произнёс это с удивлением, детским почти. — Идёт себе, одна, через тёмную посадку, и не боится. Как это? Как можно не бояться, когда темно, никого, кричи — не услышат? А она идёт.
Серёга пожал.
— Может, торопилась.
— Торопилась! — Палец поднял. — Может быть. Люди ко всему привыкают. К опасности тоже. И перестают видеть. — На спинку откинулся. — Эволюционно невыгодный навык, между прочим.
Портфель открыл. Достал термос маленький, зелёный, краска облупилась. Налил — мята, чего-то горьковатого.
— Жена собирает. Мелисса, мята, зверобой. Зверобой — интересное. Гиперикум по-латыни — над привидением. Считалось, что отгоняет нечистую силу.
Засмеялся в чашку. Тихо.
— Вот мы на уроках строение тела проходим, и я каждый раз думаю: они не понимают. Не понимают, насколько это — временно. — Рукой обвёл пространство. — Кожа два миллиметра. Под ней мышцы, сосуды. Пульсирует, работает. И хрупко. Одно движение точное — механизм стоп. Как часы, если пружину вынуть.
На руки посмотрел. Обычные. Длинные пальцы, ногти ухоженные. Учительские.
— На кружке препараты показываю. Лягушки, черви. Дети сначала брезгуют, потом ничего — привыкают. — Опять это слово. — Некоторым нравится. Глаза горят. Любопытство — это хорошее чувство. На нём наука вся стоит. На желании узнать — а что там, внутри?
Слушал Серёга. Вернее, не мог не слушать; голос прилипчивый, как капля, что ночью из крана падает в три часа.
— Птицу находил. Дрозда. Мёртвого под забором школы. Я его изучил, из научного интереса. Перья — это инженерия, понимаете. Каждое маленькое чудо. А под ними кожа. Тонкая, прозрачная почти. Видно, как устроено. Видно всё.
Помолчал. Чай допил. Крышку завинтил аккуратно.
— Жена говорит, я за ужином такое рассказываю — аппетит уходит. — Усмехнулся. — Деформация профессиональная. Как у хирургов — те тоже об операциях за обедом. Привыкают.
Привыкаешь.
— Знаете, что интересное? — Вперёд подался. — Не строение. Не механика. А момент. Когда работает — и не работает. Граница. Бьётся — не бьётся. Секунда меньше. И видишь переход, и думаешь: куда оно? Было только что — и исчезло. Выключатель щёлкнул.
Тишина в купе.
Душно стало. Окно открыть — в поездах не открывают. Встать? Зачем? Ладони мокрые. Сердце быстро стучит. Дыхание вроде нормально.
— Собаку видел, как сбило, — сказал попутчик. — На трассе. Ещё дышала. Смотрю — дышит. Потом — нет. И глаза меняются. Был кто-то — стало что-то. Предмет. Интереснейший момент.
Посмотрел на Серёгу. Спокойно, внимательно. С лицом, которое не прочитаешь — или не хочешь.
— Вам плохо?
— Нет. Душно.
— Да, топят тут. — Встал, к верхней полке потянулся. — Ладно, разговорились. Я выхожу рано, за две остановки до Ростова. В Шахтах. Знаете?
— Слышал.
— Маленький. Тихий. Все друг друга знают. — Постель расстелил, уголки заправил. — Хорошее место. Спокойное. Лесополосы красивые, особенно осенью.
Лёг. Укрылся. Очки на столик положил.
— Спокойной ночи, Сергей.
Замер Серёга.
Не представлялся. Ни разу.
— Откуда вы...
— Что? — Голову повернул попутчик. Улыбка та же — мягкая, учительская.
— Имя. Откуда знаете.
Пауза. Две секунды. Три.
— Вы сказали. В начале. Когда вошёл.
Серёга помнил точно. Не говорил.
Точно помнил.
Или... нет? Может, сказал и забыл? На автомате же говоришь и не помнишь.
Попутчик к стенке отвернулся.
— Спокойной ночи.
Не спал Серёга. Лежал, слушал. Дыхание попутчика ровное, глубокое, спокойное — как у человека, совесть которого чиста. Стук колёс. Темнота за окном без огней.
Пять утра. Ещё серо. Поезд встал. Попутчик поднялся тихо. Портфель, термос, очки — всё собрал. На Серёгу посмотрел. Тот лежал с закрытыми глазами. Притворялся.
— Я знаю, что вы не спите, — сказал он. Тихо. Весело даже.
К самому уху наклонился. Запах мяты, и что-то ещё, сладковатое, неопределённое.
— Вы не представляете, — прошептал, — как интересно разговаривать с людьми в поездах. Они рассказывают всё. И не замечают даже.
Дверь отъехала. Шаги. Ничего.
Сел Серёга. Руки дрожали — мелко, противно. Двенадцать лет не курил, а сейчас хотелось так, что в скулах свело.
На столе листок. Вырванный из блокнота. Почерк мелкий, аккуратный.
«Вы хороший слушатель, Серёга. Это редкость. Берегите себя. Не ходите вечерами через посадки. Там бывает интересно — но не для всех».
Подписи нет.
Скомкал записку. В карман сунул. В тамбур вышел и стоял там до Ростова — два часа — глядел на лесополосы, поля, серое небо.
Дома развернул. Перечитал. Выбросить хотел. Не выбросил. В ящик стола убрал, под квитанции.
Три недели спустя — в новостях, мелким шрифтом, между прочим: «В лесополосе у Шахт обнаружено тело молодой женщины. Личность устанавливается. Обстоятельства выясняются».
Прочитал Серёга. Закрыл газету. Ящик открыл.
Записка лежит. Почерк мелкий, аккуратный.
Позвонить надо. В полицию. Рассказать что? «Мужик в поезде про лягушек говорил и имя знал»? Засмеют. Он и сам не знал, что рассказать.
Не позвонил.
Записку не выбросил.
Ночью иногда — когда квартира стихает, и начинается та тишина, в которой кровь своя слышна, — он вспоминает голос. Тихий, вежливый, негромкий.
«Привыкаешь».
Загрузка комментариев...