Лента контента

Если бы кто-нибудь сказал Жану Паспарту, что ровно через год после возвращения из кругосветного путешествия он снова окажется на палубе парохода с чемоданом в одной руке и клеткой с канарейкой в другой, — он бы рассмеялся этому человеку в лицо. Потом заплакал бы. Потом, вероятно, ударил бы его. Потому что Паспарту за этот год наконец-то привык к спокойной жизни и полюбил ее всеми фибрами своей души и всеми складками своего располневшего живота.

Но случилось именно так.

Началось все, как и в прошлый раз, в Реформ-клубе. Мистер Фогг сидел в своем обычном кресле, читал «Таймс» и не разговаривал ни с кем — что, впрочем, было его нормальным состоянием. Брак с Аудой не изменил его привычек. Он по-прежнему завтракал в восемь часов двенадцать минут, обедал в половине первого и ужинал в семь двадцать. Ауда приняла этот распорядок с индийским терпением и английской невозмутимостью, которую она приобрела с поразительной быстротой.

В тот вечер в клубе появился маркиз Гастон де Ла Фуйяд — француз, что само по себе было событием необычным для заведения, в котором даже ирландцев терпели с трудом. Маркиз был высок, худ, носил усы закрученные штопором и имел репутацию человека, который однажды пересек Сахару на верблюде исключительно ради того, чтобы выиграть спор о том, можно ли пересечь Сахару на верблюде.

— Господа! — объявил маркиз, войдя в читальный зал с той степенью непринужденности, которая у французов считается хорошим тоном, а у англичан — дурным воспитанием. — Я намерен обогнуть земной шар за пятьдесят пять дней. С востока на запад. И ставлю на это двадцать тысяч фунтов.

В читальном зале воцарилась тишина.

Фогг перевернул страницу газеты.

— Пятьдесят пять дней — невозможно, — сказал Стюарт, один из партнеров Фогга по висту. — Фогг в прошлом году едва уложился в восемьдесят, и то лишь благодаря невероятному стечению обстоятельств.

— Прогресс не стоит на месте, — возразил маркиз. — За год открыты новые железнодорожные линии. Суэцкий канал углублен. Тихоокеанские пароходства увеличили скорость. А я, в отличие от мистера Фогга, поеду не на восток, а на запад, что дает мне преимущество попутных ветров и течений.

— А также потерю одного дня при пересечении линии перемены дат, — заметил Фогг, не отрывая глаз от газеты.

Маркиз повернулся к нему.

— О! Мистер Фогг! Я слышал о вашем путешествии. Замечательное предприятие. Для своего времени.

Фогг поднял глаза. Это «для своего времени» задело его — не потому что он был тщеславен, а потому что оно было фактически неточным. Год — это не эпоха.

— Я поеду с вами, — сказал Фогг.

— Простите?

— Я поеду одновременно с вами. Тем же маршрутом. И прибуду раньше.

Стюарт поперхнулся сигарой. Фланаган уронил газету. Фаллентин, который только что уснул в кресле, проснулся и сказал: «Что?» — что было, пожалуй, самым содержательным его высказыванием за весь вечер.

Маркиз расхохотался.

— Вы ставите двадцать тысяч?

— Я ставлю тридцать, — ответил Фогг.

Пари было заключено. Старт назначили через трое суток — время, необходимое маркизу для завершения приготовлений. Фогг не нуждался в приготовлениях: у него всегда был собран чемодан, и Паспарту знал об этом и жил в постоянном страхе.

Когда Фогг вернулся домой и сообщил Ауде о предстоящем путешествии, она выслушала его молча, кивнула и сказала:

— Я еду с вами.

— Это будет утомительно, — предупредил Фогг.

— Филеас, — сказала Ауда тоном, который не допускал возражений, — в прошлый раз вы путешествовали без меня, и это едва не стоило вам жизни. И двадцати тысяч фунтов. И рассудка Паспарту. Я еду.

Фогг подумал три секунды — ровно столько времени требовалось его мозгу для обработки информации, не связанной с расписанием поездов, — и согласился.

Паспарту, узнав новость, побледнел, потом покраснел, потом побледнел снова — лицо его в течение минуты напоминало французский флаг.

— Опять? — прошептал он.

— Опять, — подтвердил Фогг.

— Но, сударь... я только что... канарейка... у меня канарейка! Я не могу оставить Жюльетту!

— Возьмите канарейку с собой, — сказал Фогг и вышел из комнаты.

Паспарту посмотрел на Жюльетту. Жюльетта посмотрела на Паспарту. Обоим было одинаково тоскливо.

Третьего октября тысяча восемьсот семьдесят третьего года, в восемь часов сорок пять минут утра, два экипажа отъехали от Реформ-клуба. В первом сидел маркиз де Ла Фуйяд со своим слугой — молчаливым бретонцем по имени Ив, который, по слухам, однажды нес маркиза на спине через болота Камарга и с тех пор не произнес ни слова, то ли от усталости, то ли от отвращения.

Во втором — Фогг, Ауда и Паспарту. Паспарту держал на коленях клетку с Жюльеттой, завернутую в шерстяной платок, и бормотал что-то по-французски, чего Фогг демонстративно не слышал, а Ауда слышала, но не понимала, что, вероятно, было к лучшему.

Маршрут пролегал на запад: Ливерпуль — Нью-Йорк — Сан-Франциско — Иокогама — Шанхай — Калькутта — Суэц — и обратно в Лондон. Пятьдесят пять дней. Маркиз утверждал, что это возможно. Фогг утверждал, что сделает это быстрее. Паспарту утверждал, что умрет где-нибудь на полпути, и просил похоронить его по-христиански.

Уже на пароходе до Ливерпуля начались неприятности.

Маркиз де Ла Фуйяд оказался на том же пароходе — и в соседней каюте. Он приветствовал Фогга с изысканной любезностью, Ауду — с галантным поклоном, а Паспарту — с тем снисходительным дружелюбием, с которым французские аристократы обращаются к чужой прислуге, давая понять, что считают ее почти равной своей.

Паспарту немедленно возненавидел его.

— Этот человек, — сказал он Фоггу, — улыбается слишком часто. Человек, который так много улыбается, либо святой, либо мошенник. А святые не путешествуют первым классом.

Фогг не ответил. Он изучал расписание пароходов из Нью-Йорка и обнаружил, что «Аризона», на которую он рассчитывал, встала в док на ремонт. Это означало задержку в восемнадцать часов. Восемнадцать часов в путешествии, рассчитанном по минутам, — катастрофа.

Паспарту увидел выражение лица хозяина — точнее, отсутствие выражения, ставшее на четверть тона более отсутствующим, чем обычно, — и понял, что дело плохо.

— Начинается, — сказал он Жюльетте. Канарейка чирикнула. Паспарту истолковал это как согласие.

И действительно начиналось. Потому что маркиз, как выяснилось, забронировал место на единственном доступном пароходе из Нью-Йорка — и этот пароход брал только тридцать пассажиров первого класса. Двадцать девять мест были заняты. Тридцатое принадлежало маркизу.

Фоггу, Ауде и Паспарту предстояло либо ждать следующего судна — и потерять двое суток, — либо найти другой способ пересечь Атлантику... вернее, Тихий океан, ибо ехали они на запад.

— Мы что-нибудь придумаем, — сказал Фогг.

Паспарту закрыл глаза. Он знал, что означает «мы что-нибудь придумаем» в устах его хозяина. Это означало, что через сутки он, Паспарту, окажется либо на грузовом судне, либо на рыбацкой шхуне, либо — и этого он боялся больше всего — на воздушном шаре.

Жюльетта чирикнула снова. На этот раз тревожно.