Лента контента

Два года минуло с того дня, когда яхта «Дункан» вошла в порт Глазго, доставив на родную землю капитана Гарри Гранта и его спутников. Два года — срок, за который многое переменилось в жизни наших героев, но ничто не переменилось в их характерах, ибо характер, как справедливо заметил однажды Жак Паганель, есть единственная географическая константа человеческой натуры.

Роберт Грант, которому исполнилось теперь шестнадцать лет, носил мичманский мундир и служил на «Дункане» — лорд Гленарван сохранил яхту, хотя леди Элен не раз намекала, что содержание двухсотпятидесятитонного парового судна обходится дороже половины замков Шотландии. Гленарван отвечал, что замков у него и так достаточно, а «Дункан» — один.

В тот вечер — двадцать третьего сентября 186* года — «Дункан» стоял на якоре в бухте Эдинбурга. Роберт сидел на юте и чистил секстант. Работа монотонная, почти медитативная; он любил ее за то, что руки заняты, а голова свободна. И голова его была свободна — до тех пор, пока боцман Том Остин не появился на палубе с выражением лица, которое Роберт видел лишь однажды: три года назад, когда из брюха акулы извлекли бутылку с письмом капитана Гранта.

— Мистер Грант, — сказал Остин, и голос его звучал странно — будто боцман одновременно хотел сообщить новость и не хотел верить в нее сам. — Тут... вам лучше посмотреть.

Роберт спустился в каюту.

На столе лежал предмет, который в морском деле называют «бутылочной почтой», хотя на сей раз это была не бутылка, а медный цилиндр — покрытый зеленью, изъеденный солью, очевидно проведший в воде не один год. Рядом — развернутый лист: бумага хрупкая, как осенний лист, буквы выцветшие, но читаемые.

Роберт наклонился. И прочел.

«...потерпели крушение... северная широта тридцать семь градусов... берег... помощь...»

Тридцать седьмая параллель.

— Остин, — сказал Роберт, и сам удивился тому, как спокойно прозвучал его голос. — Где нашли цилиндр?

— Рыбаки. Сегодня утром, в сетях, милях в двадцати от берега. Принесли в порт, а портовый смотритель — он знает, что «Дункан» стоит на рейде... ну, словом, доставил нам.

— Когда лорд Гленарван будет в Эдинбурге?

— Послезавтра, сэр. Едет из Малкольм-Касла.

— Телеграфируйте ему сегодня. Нет — сейчас. И добавьте: «Тридцать седьмая параллель. Снова.»

Остин вышел. Роберт остался один с запиской, медным цилиндром и секстантом, который так и не дочистил. Он стоял и смотрел на карту, приколотую над столом, — карту мира, на которой тридцать седьмая параллель была обведена красным карандашом. Три года назад по этой линии они искали его отца. Нашли — после невероятных приключений, пересекших три океана и два континента.

А теперь — кого?

Через два дня лорд Гленарван стоял в той же каюте, рассматривая записку через увеличительное стекло. Рядом — Жак Паганель, прибывший из Парижа первым поездом (вернее, вторым — на первый он опоздал, перепутав вокзалы, что для Паганеля было столь же естественно, как дышать).

— Бумага европейская, — сказал Паганель, поправляя очки, которые немедленно съехали обратно на кончик носа. — Тип чернил — железогалловые, стандартные для морского ведомства. Цилиндр — медный, без клейма. Возраст... хм. Три года. Может быть, четыре. Коррозия указывает на теплые воды — Средиземное море или... — он запнулся.

— Или? — спросил Гленарван.

— Тихий океан. Теплые течения.

Пауза. За бортом «Дункана» крикнула чайка — резко, будто восклицательный знак.

— Но тридцать седьмая параллель северной широты, — медленно произнес Гленарван, — это не то же самое, что тридцать седьмая южной. Южная — Патагония, Австралия, Новая Зеландия. Мы там были. А северная...

— Северная! — подхватил Паганель, и глаза его загорелись тем особенным огнем, который его жена, мадам Паганель, научилась распознавать как верный признак предстоящего безумного путешествия. — Северная тридцать седьмая параллель пересекает Португалию, Испанию, Сицилию, Грецию, Турцию, далее — Персию, Афганистан... Затем Китай, Корею, Японию... и наконец, через Тихий океан — Калифорнию!

— Половина земного шара, — заметил майор Мак-Наббс, который сидел в углу и молчал, как обычно, до тех пор, пока не появлялся повод сказать что-нибудь существенное.

— Именно! — воскликнул Паганель. — И какая половина! Древние цивилизации, горные хребты высотой до двадцати тысяч футов, три океана...

— Жак, — прервал его Гленарван. — Вопрос не в том, что пересекает параллель. Вопрос в том — кто написал эту записку и жив ли он еще.

Паганель снял очки, протер их полой сюртука — безуспешно, ибо протирал их одним и тем же давно утратившим чистоту платком — и водрузил обратно.

— Вы правы, мой дорогой лорд. Абсолютно правы. Но позвольте заметить: три года назад мы тоже не знали ответов на эти вопросы. И тем не менее — отправились.

Гленарван посмотрел на Роберта. Юноша стоял прямо, в мичманском мундире, и выражение его лица... Гленарван узнал это выражение. Точно так же смотрела Мэри Грант — его старшая сестра — когда три года назад умоляла лорда отправиться на поиски отца. Упрямство. Надежда. И готовность идти хоть на край света.

— «Дункан» в порядке? — спросил Гленарван у Остина.

— Как часы, милорд.

— Угля хватит до Лиссабона?

— С запасом.

Гленарван повернулся к Паганелю.

— Жак. Ваша жена вас убьет.

— Несомненно, — просиял Паганель. — Но это будет потом. А сейчас — тридцать седьмая параллель, мой друг. Снова.

Мак-Наббс встал, одернул мундир и не сказал ничего. Но тот, кто знал майора, прочел бы на его неподвижном лице нечто похожее на удовольствие. Мак-Наббс был из тех людей, что не ищут приключений, но и не бегут от них — а это, пожалуй, храбрость более основательная, чем та, что бросается навстречу опасности.

Через неделю «Дункан» вышел из бухты Эдинбурга, взяв курс на юг. Машина работала исправно, давая десять узлов. Попутный зюйд-вест гнал рваные облака над Северным морем, и Роберт, стоя на баке, смотрел, как берег Шотландии тает в утреннем тумане. Три года назад он смотрел точно так же. Тогда ему было тринадцать. Тогда он искал отца.

Теперь — неизвестного.

Но тридцать седьмая параллель — штука упрямая. Она опоясывает земной шар с равнодушием экватора и точностью циркуля, и если кто-то послал по ней зов о помощи, значит, «Дункан» ответит. Так было. Так будет.

Впереди лежали Бискайский залив, Гибралтар и загадка, которая ждала своего разрешения где-то на тридцать седьмом градусе северной широты. И ни один из них — ни Гленарван, ни Паганель, ни Мак-Наббс, ни юный Роберт Грант — не пожалел об этом ни на секунду.

Прошло два года с тех пор, как бывшие колонисты острова Линкольна обосновались в штате Айова.

Участок земли, приобретенный на средства, завещанные капитаном Немо — или, вернее сказать, принцем Даккаром, ибо именно это имя носил при жизни загадочный владелец «Наутилуса», — этот участок, расположенный в двадцати милях к западу от Де-Мойна, представлял собой поистине великолепный кусок американской земли. Шестьсот акров плодородной прерии, пересеченной рекою Раккун — притоком Де-Мойна, — с двумя холмами на северной оконечности и дубовой рощей, которую Пенкроф немедленно окрестил «Лесом Благодарности», хотя Гедеон Спилет предлагал название «Роща Немо», а Наб вообще считал, что дубы не нуждаются в именах.

Сайрес Смит, инженер по призванию и организатор по природе, действовал с тою же методичностью, которая некогда позволила горстке людей превратить необитаемый остров в Тихом океане в процветающую колонию. За первые шесть месяцев были построены: главный дом — двухэтажный, каменный, с подвалом (Сайрес Смит не признавал деревянного строительства после опыта с Гранитным Дворцом); ферма с двумя амбарами; мастерская, оснащенная паровым двигателем; и водяная мельница на Раккуне, конструкция которой, по отзыву мистера Спилета, опубликованному в «Нью-Йорк Геральд», «делала честь лучшим умам Нового Света».

Но Сайрес Смит не был бы собой, если бы удовлетворился одним лишь хозяйственным устройством. Ум его требовал работы — не механической, но исследовательской, — и предмет для исследования нашелся сам.

Он нашелся в сундуке.

Том самом сундуке с бриллиантами и золотом, который капитан Немо завещал колонистам и который был обнаружен на «Наутилусе» в последние часы существования острова Линкольна. Сундук — кованый, из индийской стали, с замком необычной конструкции — стоял в подвале главного дома, запертый, и открывался лишь дважды: при первоначальном подсчете содержимого и при продаже части бриллиантов через нью-йоркского ювелира.

Но в марте третьего года — точнее, четырнадцатого марта 1868 года, в дату, совпадение которой с днем обнаружения острова Линкольна было, по всей вероятности, случайным, — Сайрес Смит решил провести полную инвентаризацию содержимого сундука.

Он работал один, при свете двух керосиновых ламп, в подвале. Герберт — возмужавший, окрепший после ранения, которое едва не стоило ему жизни на острове, — предлагал помощь, но Смит отказался. Может быть, он и сам не мог бы объяснить, почему хотел быть один; а может быть — чувствовал, что к наследию капитана Немо следует относиться с тем уважением к тайне, которое этот необыкновенный человек пронес через всю свою жизнь.

Содержимое сундука было известно: бриллианты — россыпь и двадцать три камня крупной огранки; золотые монеты различного происхождения — индийские мохуры, английские соверены, французские наполеондоры; и несколько предметов, которым при первом осмотре не придали значения: навигационные инструменты, старый компас, сверток карт.

Теперь Смит осмотрел все заново — и с той тщательностью, которой не хватило в первый раз, когда радость спасения и суета переезда поглощали все внимание.

Компас.

Он взял его, повертел в руках — и нахмурился. Компас был необычайно тяжел для своего размера. Слишком тяжел. Диаметр его не превышал трех дюймов, однако весил он — Смит определил это на ладони, прежде чем взвешивать — не менее фунта и четырех унций. Для латунного корпуса с медной розой это было чрезмерно.

— Двойное дно, — произнес Сайрес Смит вслух.

Он произносил это с тем спокойным удовлетворением, которое испытывает ученый, подтверждающий гипотезу опытом.

Он оказался прав. Нижняя крышка компаса — медная, с гравировкой «Nautilus» — отвинчивалась. Инженер снял ее и обнаружил внутри плоскую полость, в которой лежал, свернутый вчетверо, лист тончайшего пергамента.

Руки его — нужно сказать правду — дрогнули. Сайрес Смит не был человеком, склонным к сантиментам, но в эту минуту — один, в полутемном подвале, с этим клочком пергамента, спрятанным мертвым человеком в мертвом корабле на дне мертвого вулкана — в эту минуту что-то в нем сдвинулось. Какая-то внутренняя стрелка качнулась и указала в направлении, которого он не ожидал.

Он развернул пергамент.

Почерк — мелкий, ровный, характерный; Смит видел его прежде на рукописи, оставленной капитаном Немо перед смертью. Текст был на английском — кратко, без обращения, без даты, словно записка для себя:

«Координаты: 37°11' южной широты, 153°02' восточной долготы. Глубина — двенадцать морских саженей. Второй контейнер. Открывать, когда мир будет готов.»

И ниже — одна строка на хинди, которую Смит прочесть не мог.

Тридцать семь градусов одиннадцать минут южной широты; сто пятьдесят три градуса две минуты восточной долготы. Смит поднялся наверх, прошел в кабинет, развернул карту Тихого океана — большую, масштаба один к миллиону, купленную в Сан-Франциско, — и нашел точку.

Она находилась в Тасмановом море. Между восточным побережьем Австралии и Новой Зеландией. В открытом океане, вдали от каких-либо известных островов.

Однако записка Немо говорила о двенадцати саженях. Двенадцать морских саженей — это семьдесят два фута, или около двадцати двух метров. Глубина, вполне доступная для водолаза.

— Подводное хранилище, — сказал Сайрес Смит.

Он сказал это тихо, но в голосе его было то, что Пенкроф, стоя за дверью — а он, разумеется, стоял за дверью, потому что Пенкроф всегда стоял за дверью, когда за ней происходило что-нибудь интересное, — определил бы как «инженерный огонь в глазах, а когда у капитана Смита этот огонь — значит, скоро поедем куда-нибудь к черту на кулички».

Пенкроф не ошибся.

***

Совещание состоялось тем же вечером, в столовой главного дома, за длинным столом, который Наб — теперь уже не просто слуга, а полноправный член семьи, хотя он по-прежнему готовил лучше всех и не собирался этого менять — уставил блюдами так, словно ожидал не пятерых, а двадцать пять.

Сайрес Смит разложил карту, положил рядом пергамент и компас и рассказал все — коротко, без лишних слов.

Пауза.

Пенкроф почесал подбородок. Спилет вынул из кармана записную книжку — жест настолько привычный, что его отсутствие казалось бы более заметным, чем присутствие. Герберт наклонился над картой, и глаза его — а ему было теперь двадцать — блеснули тем юношеским восторгом, который с годами тускнеет, но никогда не гаснет совсем.

— Тасманово море, — повторил Спилет, записывая. — Между Сиднеем и Оклендом. Это — месяц пути. Или полтора, в зависимости от маршрута и судна.

— Судно, — сказал Пенкроф и хлопнул ладонью по столу. — Вот! Судно! Наконец-то настоящее дело, а не этот ваш маис и картофель! С вашего позволения, мистер Смит, я эту кукурузу больше видеть не могу.

— Ты не можешь видеть кукурузу, которую сам посадил, — заметил Герберт.

— Именно поэтому и не могу, — ответил Пенкроф с достоинством. — Моряк, который сажает кукурузу, — это, я вам скажу, зрелище не для слабых нервов. Бонавантюр бы меня не узнал.

Наб, молчавший до этой минуты, поставил на стол миску с жареной индейкой и спросил:

— А Эйртон?

Все посмотрели друг на друга. Эйртон — бывший каторжник, бывший пират, человек, спасенный и возвращенный к жизни колонистами, — жил отдельно, на соседнем участке, в доме, который выстроил себе сам. Он занимался разведением скота, держался особняком и заходил к Смиту раз в неделю — по вторникам — говорил мало и уходил рано. Он был спокоен, работящ, тих; но иногда — не часто — в его глазах мелькало что-то такое, от чего становилось неуютно. Тень. Отблеск. Память о другой жизни, которую он не мог забыть до конца.

— Эйртон поедет, — сказал Сайрес Смит. Это не было вопросом.

— А «когда мир будет готов» — это как? — спросил Пенкроф, ковыряя вилкой индейку. — Мир-то готов или нет? Потому что, если по мне, так мир не готов, не был готов и не будет готов, но это ж не причина сидеть на месте.

— Полагаю, — ответил Сайрес Смит, и лицо его стало серьезным, — полагаю, что капитан Немо оставил нечто, способное изменить будущее. Технологию. Или знание. Он опередил свой век на десятилетия — вспомните «Наутилус»: электрическое освещение, электрический двигатель, подводное плавание на глубинах, недоступных ни одному флоту мира.

— Когда мир будет готов, — повторил Герберт задумчиво.

— Мир, может, и не готов, — сказал Пенкроф, — а я готов. Когда отплываем?

Сайрес Смит посмотрел на своих товарищей — одного за другим: на Пенкрофа, чье обветренное лицо моряка светилось предвкушением; на Спилета, уже строчившего в записной книжке план будущих корреспонденций; на Герберта, склонившегося над картой с циркулем в руке; на Наба, молча убиравшего посуду с тем невозмутимым спокойствием, которое означало полное и безоговорочное согласие.

— Через три месяца, — сказал он. — Нам нужно судно, водолазное оборудование и человек, который читает на хинди.

Пенкроф усмехнулся.

— За судном — в Сан-Франциско. Водолазное оборудование — закажем в Бостоне. А человек, который читает на хинди...

Он не договорил. Все посмотрели на карту — на ту точку в Тасмановом море, где линии широты и долготы пересекались, образуя крестик, маленький, невидимый, ничего не значащий для всех остальных людей на земле, — но для пятерых бывших колонистов острова Линкольна, а теперь, через два года мирной жизни, снова будущих мореплавателей — означавший начало нового пути.

Если бы кто-нибудь сказал Жану Паспарту, что ровно через год после возвращения из кругосветного путешествия он снова окажется на палубе парохода с чемоданом в одной руке и клеткой с канарейкой в другой, — он бы рассмеялся этому человеку в лицо. Потом заплакал бы. Потом, вероятно, ударил бы его. Потому что Паспарту за этот год наконец-то привык к спокойной жизни и полюбил ее всеми фибрами своей души и всеми складками своего располневшего живота.

Но случилось именно так.

Началось все, как и в прошлый раз, в Реформ-клубе. Мистер Фогг сидел в своем обычном кресле, читал «Таймс» и не разговаривал ни с кем — что, впрочем, было его нормальным состоянием. Брак с Аудой не изменил его привычек. Он по-прежнему завтракал в восемь часов двенадцать минут, обедал в половине первого и ужинал в семь двадцать. Ауда приняла этот распорядок с индийским терпением и английской невозмутимостью, которую она приобрела с поразительной быстротой.

В тот вечер в клубе появился маркиз Гастон де Ла Фуйяд — француз, что само по себе было событием необычным для заведения, в котором даже ирландцев терпели с трудом. Маркиз был высок, худ, носил усы закрученные штопором и имел репутацию человека, который однажды пересек Сахару на верблюде исключительно ради того, чтобы выиграть спор о том, можно ли пересечь Сахару на верблюде.

— Господа! — объявил маркиз, войдя в читальный зал с той степенью непринужденности, которая у французов считается хорошим тоном, а у англичан — дурным воспитанием. — Я намерен обогнуть земной шар за пятьдесят пять дней. С востока на запад. И ставлю на это двадцать тысяч фунтов.

В читальном зале воцарилась тишина.

Фогг перевернул страницу газеты.

— Пятьдесят пять дней — невозможно, — сказал Стюарт, один из партнеров Фогга по висту. — Фогг в прошлом году едва уложился в восемьдесят, и то лишь благодаря невероятному стечению обстоятельств.

— Прогресс не стоит на месте, — возразил маркиз. — За год открыты новые железнодорожные линии. Суэцкий канал углублен. Тихоокеанские пароходства увеличили скорость. А я, в отличие от мистера Фогга, поеду не на восток, а на запад, что дает мне преимущество попутных ветров и течений.

— А также потерю одного дня при пересечении линии перемены дат, — заметил Фогг, не отрывая глаз от газеты.

Маркиз повернулся к нему.

— О! Мистер Фогг! Я слышал о вашем путешествии. Замечательное предприятие. Для своего времени.

Фогг поднял глаза. Это «для своего времени» задело его — не потому что он был тщеславен, а потому что оно было фактически неточным. Год — это не эпоха.

— Я поеду с вами, — сказал Фогг.

— Простите?

— Я поеду одновременно с вами. Тем же маршрутом. И прибуду раньше.

Стюарт поперхнулся сигарой. Фланаган уронил газету. Фаллентин, который только что уснул в кресле, проснулся и сказал: «Что?» — что было, пожалуй, самым содержательным его высказыванием за весь вечер.

Маркиз расхохотался.

— Вы ставите двадцать тысяч?

— Я ставлю тридцать, — ответил Фогг.

Пари было заключено. Старт назначили через трое суток — время, необходимое маркизу для завершения приготовлений. Фогг не нуждался в приготовлениях: у него всегда был собран чемодан, и Паспарту знал об этом и жил в постоянном страхе.

Когда Фогг вернулся домой и сообщил Ауде о предстоящем путешествии, она выслушала его молча, кивнула и сказала:

— Я еду с вами.

— Это будет утомительно, — предупредил Фогг.

— Филеас, — сказала Ауда тоном, который не допускал возражений, — в прошлый раз вы путешествовали без меня, и это едва не стоило вам жизни. И двадцати тысяч фунтов. И рассудка Паспарту. Я еду.

Фогг подумал три секунды — ровно столько времени требовалось его мозгу для обработки информации, не связанной с расписанием поездов, — и согласился.

Паспарту, узнав новость, побледнел, потом покраснел, потом побледнел снова — лицо его в течение минуты напоминало французский флаг.

— Опять? — прошептал он.

— Опять, — подтвердил Фогг.

— Но, сударь... я только что... канарейка... у меня канарейка! Я не могу оставить Жюльетту!

— Возьмите канарейку с собой, — сказал Фогг и вышел из комнаты.

Паспарту посмотрел на Жюльетту. Жюльетта посмотрела на Паспарту. Обоим было одинаково тоскливо.

Третьего октября тысяча восемьсот семьдесят третьего года, в восемь часов сорок пять минут утра, два экипажа отъехали от Реформ-клуба. В первом сидел маркиз де Ла Фуйяд со своим слугой — молчаливым бретонцем по имени Ив, который, по слухам, однажды нес маркиза на спине через болота Камарга и с тех пор не произнес ни слова, то ли от усталости, то ли от отвращения.

Во втором — Фогг, Ауда и Паспарту. Паспарту держал на коленях клетку с Жюльеттой, завернутую в шерстяной платок, и бормотал что-то по-французски, чего Фогг демонстративно не слышал, а Ауда слышала, но не понимала, что, вероятно, было к лучшему.

Маршрут пролегал на запад: Ливерпуль — Нью-Йорк — Сан-Франциско — Иокогама — Шанхай — Калькутта — Суэц — и обратно в Лондон. Пятьдесят пять дней. Маркиз утверждал, что это возможно. Фогг утверждал, что сделает это быстрее. Паспарту утверждал, что умрет где-нибудь на полпути, и просил похоронить его по-христиански.

Уже на пароходе до Ливерпуля начались неприятности.

Маркиз де Ла Фуйяд оказался на том же пароходе — и в соседней каюте. Он приветствовал Фогга с изысканной любезностью, Ауду — с галантным поклоном, а Паспарту — с тем снисходительным дружелюбием, с которым французские аристократы обращаются к чужой прислуге, давая понять, что считают ее почти равной своей.

Паспарту немедленно возненавидел его.

— Этот человек, — сказал он Фоггу, — улыбается слишком часто. Человек, который так много улыбается, либо святой, либо мошенник. А святые не путешествуют первым классом.

Фогг не ответил. Он изучал расписание пароходов из Нью-Йорка и обнаружил, что «Аризона», на которую он рассчитывал, встала в док на ремонт. Это означало задержку в восемнадцать часов. Восемнадцать часов в путешествии, рассчитанном по минутам, — катастрофа.

Паспарту увидел выражение лица хозяина — точнее, отсутствие выражения, ставшее на четверть тона более отсутствующим, чем обычно, — и понял, что дело плохо.

— Начинается, — сказал он Жюльетте. Канарейка чирикнула. Паспарту истолковал это как согласие.

И действительно начиналось. Потому что маркиз, как выяснилось, забронировал место на единственном доступном пароходе из Нью-Йорка — и этот пароход брал только тридцать пассажиров первого класса. Двадцать девять мест были заняты. Тридцатое принадлежало маркизу.

Фоггу, Ауде и Паспарту предстояло либо ждать следующего судна — и потерять двое суток, — либо найти другой способ пересечь Атлантику... вернее, Тихий океан, ибо ехали они на запад.

— Мы что-нибудь придумаем, — сказал Фогг.

Паспарту закрыл глаза. Он знал, что означает «мы что-нибудь придумаем» в устах его хозяина. Это означало, что через сутки он, Паспарту, окажется либо на грузовом судне, либо на рыбацкой шхуне, либо — и этого он боялся больше всего — на воздушном шаре.

Жюльетта чирикнула снова. На этот раз тревожно.

Два года минуло с того дня, когда рыбацкая лодка подобрала нас троих — Конселя, Неда Ленда и меня — у берегов Лофотенских островов. Два года я просыпался по ночам от одного и того же кошмара: зеленая толща воды над головой, гул машин «Наутилуса» и голос капитана Немо, произносящий координаты погружения с тем ледяным спокойствием, которое свойственно лишь людям, давно переставшим бояться смерти.

Я вернулся в Париж. Опубликовал записки. Читатели были в восторге; ученые — в недоумении. Мне не верили. Или верили наполовину, что, по моему мнению, хуже полного неверия, ибо тот, кто не верит вовсе, хотя бы честен в своем отрицании; тот же, кто верит наполовину, лишь притворяется, что слушает, а сам уже вынес приговор.

Консель остался при мне — верный, невозмутимый, по-прежнему классифицирующий все, что попадалось ему на глаза. Однажды, когда я застал его за составлением каталога перчаток в моем гардеробе (по цвету, материалу и степени износа), я понял, что этот человек неизлечим. И слава богу.

Нед Ленд уехал в Канаду. Писал редко. Последнее письмо состояло из шести слов: «Женился. Бью китов. Все хорошо». Я перечитывал его трижды и каждый раз обнаруживал в этих шести словах что-то новое — так устроен Нед: даже его молчание содержит информацию.

Все переменилось четырнадцатого марта 1870 года.

Утро было обыкновенное, парижское — серое, влажное, с запахом каштанов и конского навоза. Я сидел в кабинете, просматривал корректуру статьи о моллюсках семейства Tridacnidae, когда Консель вошел и положил на стол предмет, при виде которого у меня перехватило дыхание.

Медный цилиндр. Длиною около двадцати сантиметров, диаметром в шесть. Покрытый ракушками, зеленоватым налетом и следами чего-то, что я опознал бы как вулканическую серу, — знакомый запах, незабываемый. Герметично запаянный с обоих концов.

— Откуда? — спросил я, и голос мой, должно быть, звучал странно, потому что Консель посмотрел на меня с тем выражением сдержанной тревоги, которое я научился за двадцать лет расшифровывать как «хозяин, вы бледны».

— Рыбак из Вадсе, — ответил Консель. — Норвегия, провинция Финнмарк, 70 градусов 4 минуты северной широты, 29 градусов 45 минут восточной долготы. Цилиндр обнаружен в рыболовных сетях на глубине приблизительно ста саженей.

Всегда координаты. Всегда точность. Я мог бы его обнять — и чуть не обнял.

Я вскрыл цилиндр.

Внутри оказался свиток — не бумажный, нет. Материал был мне знаком: тот самый странный, водонепроницаемый состав, изготовленный из морских водорослей, которым пользовались на борту «Наутилуса» для ведения записей. Я узнал бы его из тысячи. Почерк — мелкий, четкий, с характерным наклоном влево — тоже был мне знаком.

Капитан Немо.

Руки мои дрожали. Должен признаться — я, профессор Парижского музея, автор двухтомного труда о подводных глубинах, человек, повидавший гигантских спрутов и подводные вулканы, — я не мог развернуть свиток с первой попытки. Пальцы не слушались.

Консель молча принес увеличительное стекло. Разумеется, принес.

Текст был написан по-французски, но с вкраплениями терминов, которые я затруднялся отнести к какому-либо известному мне языку. Привожу его здесь полностью, опуская лишь те фрагменты, которые повреждены водой.

«Тому, кто прочтет.

Мальстрем не уничтожил Наутилус. Он повредил его — серьезно; руль сломан, две трети обшивки левого борта деформированы, машинное отделение затоплено на четверть. Но корабль мой крепче, чем полагали те, кто его проектировал. Крепче, чем полагал я сам.

Меня вынесло. Куда — не скажу. Координаты намеренно не указываю: мир еще не готов.

Скажу лишь, что на глубине 4200 метров, в расщелине подводного хребта, о существовании которого не подозревает ни один географ, я обнаружил то, что искал всю жизнь и от чего бежал с тем же упорством. Город. Не руины — нет; не обломки колонн, занесенные илом; не фрагменты мозаик, которые можно списать на игру природы. Город. Стены. Улицы. Арки. Он пуст — или мне так показалось; но освещен. Свет исходит из самих стен — ровный, голубоватый, холодный, ничем не похожий на свет, производимый каким-либо известным мне источником энергии.

Аронакс, вы спрашивали меня однажды — зачем я избрал океан. Я ответил вам ложью. Или полуправдой, что одно и то же.

Я избрал океан, потому что на суше — люди. Не потому что я их ненавижу. Потому что знаю, что они сделают с тем, что я нашел.

Наутилус поврежден. Починить его в одиночку я не в состоянии. Запасов электрической энергии хватит на...» — здесь текст поврежден — «...месяцев. Может быть, меньше.

Я не прошу о спасении. Не жду его и не хочу.

Но я хочу, чтобы кто-то знал. Хотя бы один человек на поверхности. Что на дне — не пустота. Не ил и камень. Там — ответ на вопрос, который человечество задает с тех пор, как научилось задавать вопросы.

Делайте с этим знанием что хотите. Или не делайте ничего. Я вам доверяю — а это, профессор, слова, которые я произношу впервые за тридцать лет.

Немо»

Я дочитал. Положил свиток на стол. Посмотрел в окно.

Париж шумел. Шумел ровно, безразлично, как шумит всякий большой город, занятый собственными делами, — торговлей, политикой, скандалами, модой. За окном извозчик ругался с пешеходом. Где-то хлопнула дверь.

На дне океана — город.

— Консель, — сказал я.

— Слушаю, сударь.

— Вы когда-нибудь хотели вернуться?

Он помолчал. Для Конселя это было — событие.

— Туда? — спросил он.

— Туда.

— Если хозяин прикажет, — сказал Консель, — я буду классифицировать рыб на любой глубине.

Я рассмеялся. Впервые за два года — рассмеялся.

Потом убрал свиток обратно в цилиндр. Запечатал воском. И спрятал. Не потому, что решил молчать. И не потому, что решил действовать. А потому, что капитан Немо — первый и единственный раз в жизни — попросил меня о доверии.

И я не мог ответить на это — торопливостью.

На вопрос, поставленный еще шесть тысяч лет назад Екклесиастом — «Кто измерил бездну?» — теперь, кажется, есть ответ. Но ответ этот, как всякий настоящий ответ, порождает десять новых вопросов.

Я готов их задать. Когда-нибудь. Не сейчас.

Медный цилиндр стоит на моей каминной полке, между глобусом и барометром. Консель регулярно протирает его от пыли. Он по-прежнему пахнет серой и солью — запах, который я увезу с собой в могилу, и буду благодарен за это.

Капитан Немо не погиб. Это был главный секрет, тщательно охраняемый Советом наутилусов — организацией, которая существовала задолго до рождения самого Немо, если и существовала вообще (в этом Пьер Аррoннакс так и не был уверен). Его нашли на третий день после того, как Наутилус исчез в водяном вихре близ норвежского побережья, в районе, куда не заходили даже королевские фрегаты. Вернее, не нашли — он сам вышел из глубины, как какой-то приберегный призрак, бородатый, истощённый, с глазами, в которых плавала морская пучина.

Не то чтобы его встретили с триумфом. Напротив. Французское правительство вскипело. Газеты писали о чудовище, о необходимости организовать экспедицию, о поимке врага человечества — всё в том же ключе, который их развлекал последние двадцать лет. Но Немо, ухмыляясь, спустился в подземелья Норвегии. Туда, где уже четверть века его ждали.

«Вы когда-нибудь видели, как растёт лес под водой?» — спросил он Аррoннакса при их случайной встрече в Осло, в доме одного из норвежских аристократов. Встреча была совсем не случайна, разумеется, но оба делали вид, что так. «Водоросли, кораллы, морские звёзды, создающие целые экосистемы в полной темноте. Мир, который не знает солнца, но прекрасен. Мир, который человек никогда не подчинит себе, потому что он слишком мал, слишком хрупок, слишком... далёк.» Немо говорил с каким-то новым смирением, которое Аррoннакс не видел в нём раньше. Или, может быть, видел, но тогда понял, что это смирение было притворством всё это время. Маска, которую он надевал, чтобы скрывать куда более страшное отчаяние.

Оборотень, капитан Немо. Вот как его назвал один немецкий философ — Аррoннакс прочитал статью в журнале, которую распространяли подпольно. Вампир морей, охотник, мститель, святой, безумец. На каждого у человечества была своя история, своё имя, свой способ примирения с тем фактом, что чудовище, оказывается, может быть благородным. Или, может быть, не может, но выглядит убедительнее, чем обычный герой.

Наутилус так и не нашли. Или нашли — в разных местах, в разные времена. Рыбаки говорили о чёрном призраке в водах Баренцева моря. В одну из ночей его видели близ Мальты. Потом — у побережья Исландии. Где-то в архивах британского Адмиралтейства до сих пор лежит донесение о встрече неко его подводного судна с британским военным кораблём. Донесение помечено грифом «Нсклассифицировано», хотя должно было быть засекречено вечно.

Что произошло с капитаном после норвежской встречи с Аррoннаксом — это уже совсем другая история. История, которую рассказывают только в портовых кабачках, нашёптывают старые морякb молодым, передают из уст в уста, как древние предания, пока они не становятся чем-то большим, чем просто слова. Они становятся легендой.

Старик в Марселе, тот, что торговал картами в закоулке у старого порта, однажды показал Аррoннаксу её. Карту, которая была одновременно и навигационной схемой, и чем-то вроде мемуара, исписанную тонким почерком, украшенную пометками на полях, подчёркиваниями. На некоторых местах карта была поцарапана, как будто кто-то ярoстно стирал информацию. На обороте было написано одно слово: «Мир».

Пьер Аррoннакс так и не разобрался, то ли это была последняя записка капитана Немо, то ли просто фантазия старика. Но он хранил её всю жизнь. И каждый раз, когда смотрел на эту карту, вспоминал не кровожадного мстителя из морских глубин, а человека, который нашел способ жить в согласии с той частью себя, которую никогда не мог принять мир над волнами. Человека, который выбрал тишину — настоящую, абсолютную тишину — над криками славы и осуждения.

На следующее утро лошадь Хантера стояла под палящим техасским солнцем, уже готовая к долгой дороге в город. Около дома рабочие убирали следы ночного погребения. К полудню никто не сказал бы, чтo здесь произошло чтo-то необычное. Земля поглотила свою добычу. Солнце палило так же беспощадно. И мир продолжал вращаться, безразличный к тому, чтo одним убийцам стало меньше, одним мстителям — больше, а справедливость так и не услышала о ни о чём из этого.

Генри Хантер смотрел на горизонт, где небо и земля сливались в один нечёткий силуэт. Где-то там, за этой линией, начиналась цивилизация, порядок, закон. И он ехал туда, неся с собой только одну истину: чтo настоящий противник человечества — не чёрт с лошади и не вор с пистолетом. Противник — это молчание, которое позволяет злу расти, тьма, которая удушает справедливость, прежде чем та успеет дышать.

1868 год. Роберт Грант — лейтенант. Ему двадцать два. На «Макуори», трёхмачтовом барке под шотландским флагом, он идёт вдоль сорок второй параллели — той самой, которая когда-то определила маршрут «Дункана». Десять лет назад он был мальчишкой, бежавшим за отцом по карте, и мир казался ему задачей из учебника — с правильным ответом на последней странице. Теперь мир казался ему чем-то другим. Чем именно, Роберт пока формулировал.

Апрельский шторм застал «Макуори» у островов Амстердам — двух скалистых нашлёпок посреди Индийского океана, которые на большинстве карт обозначались точкой, а на некоторых не обозначались вовсе. Капитан Фрэнсис Хоуп, валлиец пятидесяти семи лет, с лицом, похожим на просоленный кулак, приказал лечь в дрейф.

Ждать.

Ждали двое суток. Ветер не утихал. Барометр показывал двадцать девять дюймов и падал. Судовой врач, доктор Марч, страдал морской болезнью — обстоятельство, которое сильно подрывало доверие к нему со стороны экипажа.

На третье утро — Роберт запомнил это точно, потому что записал в вахтенном журнале, — боцман Пиготт выловил из воды бутылку.

Бутылку.

Роберт стоял на шканцах и смотрел, как Пиготт вертит её в руках. Тёмно-зелёное стекло, горлышко, запечатанное варом. Внутри — что-то белое. Свёрнутое. Желтоватое от времени или от морской воды — поди разбери.

— Мистер Грант, — сказал Пиготт и протянул находку с выражением, которое у боцмана заменяло улыбку (то есть слегка менее суровым, чем обычно), — вам, наверное, будет интересно.

Пиготт знал историю. Весь экипаж знал. Роберт Грант, сын того самого капитана Гранта, которого нашли по бутылочной почте десять лет назад. Об этом писали в «Таймс», об этом рассказывал Паганель на лекциях в Парижском географическом обществе, жестикулируя и сбивая указкой глобус со стола. Это была его фирменная манера — и глобус падал каждый раз.

Роберт Грант и бутылка в океане. Рифма. Слишком аккуратная, чтобы быть случайностью; слишком невероятная, чтобы быть чем-то иным.

Он разбил горлышко. Аккуратно, обухом ножа. Осколки полетели на мокрую палубу, где их тут же смыло волной. Вынул бумагу. Развернул.

Текст был написан по-французски. Почерк — мелкий, аккуратный, с характерным нажимом, который выдавал руку, привыкшую к корабельному перу: такие перья затачивают коротко, чтобы не ломались при качке. Некоторые слова размыло солёной водой, но большая часть читалась.

«...потерпели крушение... юго-восточный берег... 37°24' южной широты... не остров, но полуостров... девять человек... провизии на шесть месяцев... умоляем...»

Роберт прочитал дважды. Потом — в третий раз, медленно, водя пальцем по строчкам, как делал в детстве, когда вместе с Мэри и лордом Гленарваном разбирал то первое послание отца.

Тридцать седьмая параллель. Не сорок вторая — тридцать седьмая. Южная. Юго-восточный берег. Полуостров.

Он развернул карту на штурманском столе. Карта была новой — издание Адмиралтейства 1866 года. Пальцы нашли линию — 37°24' южной широты. Она пересекала Тасманию, южный берег Австралии, потом — пустоту Индийского океана, юг Африки, Атлантику, Патагонию.

Патагонию.

Роберт замер. На секунду — не дольше — ему показалось, что он снова стоит на палубе «Дункана», рядом с Гленарваном, и Паганель тычет пальцем в карту, и Мэри смотрит с тревогой, и весь мир — впереди.

Но ему было двадцать два, и мир уже не казался задачей с ответом на последней странице.

— Капитан Хоуп, — сказал Роберт, поднимаясь на мостик. Ветер рвал полы его бушлата, и «Макуори» качало с борта на борт — мелко, упрямо, как качает в скверном сне.

Хоуп обернулся. Лицо-кулак ничего не выражало.

— Сэр, я обнаружил кое-что, — сказал Роберт и протянул ему записку.

Хоуп читал долго. Потом поднял глаза.

— Вы понимаете, мистер Грант, что эта записка может оказаться старой. Пятилетней давности. Десятилетней. Бутылки носит течениями годами.

— Понимаю, сэр.

— И что курс на тридцать седьмую параллель означает отклонение от маршрута на четыреста морских миль. Минимум.

— Понимаю, сэр.

— И что у нас контракт с Сиднейской торговой компанией, и каждый день задержки — это неустойка в двенадцать фунтов.

— Понимаю, сэр.

Хоуп помолчал. Ветер свистел в вантах. Где-то на баке ругался кок — не на кого-то конкретного, а на саму идею существования в южной части Индийского океана в апреле.

— Ваш отец, — сказал наконец Хоуп, — его тоже нашли по бутылке?

— Да, сэр.

Хоуп сложил записку. Сунул в карман бушлата. Посмотрел на компас.

— Рулевой, — сказал он, — курс зюйд-зюйд-вест. Мистер Грант, известите экипаж. И передайте коку, чтобы прекратил орать — он пугает альбатросов.

«Макуори» развернулся. Тяжело, медленно, как разворачивается старый пёс, который учуял что-то на ветру. Нос барка прошёл через вест, потом через зюйд-вест и лёг на новый курс.

К тридцать седьмой параллели.

Роберт стоял на корме и смотрел, как за кормой остаётся пенный след — ровный, белый, уходящий к горизонту и тающий. Он думал о том, что десять лет назад бутылка привела лорда Гленарвана к его отцу. Что Паганель назвал бы это «чудесным совпадением» и прочитал бы лекцию о морских течениях. Что Мэри написала бы ему: «Будь осторожен, Роберт. Будь осторожен и возвращайся.»

Бутылка. Опять бутылка. Семья Грантов, видимо, была обречена на стеклянную почту.

Он достал записную книжку и написал:

«12 апреля 1868 года. 38°11' ю. ш., 77°35' в. д. Обнаружено послание в бутылке. Курс изменён. Начинается.»

И подчеркнул последнее слово дважды.

Альбатрос прошёл над мачтой — низко, почти задев верхнюю рею. Крылья его были неподвижны; он не махал ими — просто висел в воздухе и смотрел вниз на корабль, на человека, на пенный след, уходящий к горизонту.

Потом развернулся — без усилия, без взмаха — и полетел на юг. Туда, куда шёл «Макуори». Туда, где ждали девять человек. Или уже не ждали.

Предисловие издателя

Нижеследующий текст был обнаружен в 1871 году в герметически запаянном медном цилиндре, выброшенном волнами на берег Лофотенских островов. Рукопись, писанная на превосходной бумаге чернилами, не поддающимися воздействию морской воды, содержала тридцать две страницы убористого почерка. Язык рукописи не удалось идентифицировать с полной достоверностью — текст был составлен на некоем наречии, близком к нескольким индоевропейским языкам одновременно. Перевод, предлагаемый вниманию читателя, выполнен профессором Аронаксом, единственным человеком, сумевшим опознать этот язык.

***

Запись первая. Координаты неизвестны. День первый после Мальстрима.

Я жив. «Наутилус» жив. Но мы оба ранены.

Когда водоворот схватил нас в свою чудовищную воронку, я стоял в рулевой рубке, сжимая штурвал обеими руками — не потому, что надеялся управлять судном в этом хаосе, но потому, что капитану подобает умирать стоя, лицом к стихии.

Вращение было ужасающим. Стрелки манометров метались, как безумные, давление менялось с такой быстротой, что приборы не успевали его фиксировать. Электрические лампы погасли одна за другой, и в последнем оставшемся свете я увидел, как трещина пробежала по толстому стеклу иллюминатора — по стеклу, рассчитанному выдерживать давление в сто атмосфер.

Я приготовился к смерти. Не со страхом — я давно перестал бояться её, — но с чувством, близким к облегчению. Океан, мой единственный отец, мой единственный друг, принимал меня обратно в свои глубины. Это было справедливо.

Но океан решил иначе.

«Наутилус», увлекаемый нисходящим потоком, достиг, по моим расчётам, глубины в восемьсот метров, когда его подхватило мощное подводное течение — одно из тех глубинных рек, о существовании которых я писал в своих заметках ещё три года назад. Течение вырвало судно из воронки Мальстрима, как рука исполина вырывает щепку из водоворота, и понесло на юго-запад.

Я потерял сознание. Когда я открыл глаза, «Наутилус» лежал на дне, накренившись на двенадцать градусов по правому борту. В рубке стояла абсолютная тишина — тишина, какую знает лишь тот, кто жил на подводном корабле. Это не тишина суши, где всегда есть ветер, птицы, далёкий скрип. Это тишина, в которой слышно собственное сердце и ничего больше.

Осмотр судна занял семь часов. Я делал его один — из двадцати членов экипажа, остававшихся со мной к моменту катастрофы, в живых осталось четверо. Двое были тяжело ранены. Электрические батареи разряжены на три четверти. Левый винт погнут. Резервуары балласта повреждены — три из четырёх не функционируют. Обшивка корпуса, тем не менее, выдержала — полуметровые стальные листы, сваренные мною на тайных верфях, не подвели.

Я сел за свой орган — он один из немногих предметов в салоне не сдвинулся с места, будучи привинчен к палубе — и открыл крышку. Клавиши были холодны. Я нажал аккорд, и звук, наполнивший пустые коридоры «Наутилуса», был похож на стон умирающего кита.

В этот момент я подумал о профессоре Аронаксе.

Подумал — и удивился самому себе. Этот человек, которого я силой удерживал на борту десять месяцев, этот учёный, который с таким детским восхищением смотрел на чудеса моих подводных садов и с таким ужасом — на мои подводные битвы, — этот человек, сам того не зная, стал моим последним собеседником. После его бегства — да, я знал, что он бежал с канадцем и своим слугой; я позволил им это — после его бегства мне стало не с кем говорить.

Я не имею в виду слова. Слова — ничто. Мои люди выполняют приказы молча, и я не нуждаюсь в их речи. Но Аронакс — он умел слушать. Он умел задавать вопросы, на которые хотелось отвечать. Когда я показывал ему руины Атлантиды, освещённые электрическим светом, я видел в его глазах не просто любопытство естествоиспытателя — я видел то же священное удивление перед бездной, которое чувствовал я сам.

Он был моим зеркалом. И я разбил это зеркало, когда позволил ненависти затмить разум.

***

Запись вторая. Глубина — 340 метров. Широта — предположительно 62° северная.

Четверо суток ушло на ремонт. Мы устранили течь в машинном отделении, выправили левый винт, насколько это было возможно без дока, и перезарядили батареи, используя подводный вулканический источник — горячая вода приводила в движение турбины, те, в свою очередь, генерировали электричество. Метод несовершенный, но действенный.

Двое раненых скончались на третий день. Я похоронил их по нашему обычаю — в коралловом лесу, на глубине, куда не проникает солнечный свет. Теперь нас осталось трое. Трое — на корабле, рассчитанном на тридцать.

Я провёл ночь в библиотеке. Двенадцать тысяч томов смотрели на меня со своих полок из эбенового дерева. Гомер и Гюго, Фарадей и Гумбольдт, Шекспир и капитан Кук — все они были здесь, все молчали. Я взял том Виктора Гюго — «Труженики моря» — и раскрыл его наугад. «Человек, сражающийся с морем, — прочёл я, — сражается с Богом». Я закрыл книгу.

Нет. Я не сражался с морем. Море — моё отечество, мой храм, моя могила. Я сражался с людьми — с теми, кто убил мою семью, разрушил мою родину, растоптал мой народ. И что же? Сражаясь с ними, я стал таким, как они.

Аронакс видел это. Он не сказал мне прямо — он был слишком деликатен, — но я читал это в его глазах, когда потопленный корабль уходил на дно, а я стоял у иллюминатора и смотрел. Он видел, что мститель превратился в палача. И он был прав.

***

Запись третья. Курс — юго-запад. Глубина — 200 метров. Скорость — 8 узлов.

«Наутилус» снова в движении. Повреждённый, обессиленный, но живой. Я веду его на юг — к тому острову в Тихом океане, который я выбрал много лет назад как последнее убежище. Вулканический остров с подводной пещерой, достаточно обширной, чтобы вместить мой корабль. Там «Наутилус» обретёт покой. И я — вместе с ним.

В сейфе моей каюты хранится тетрадь, в которую я на протяжении двадцати лет заносил результаты моих подводных исследований. Глубины, течения, температуры, химический состав воды на различных горизонтах, описания неизвестных видов — всё, что я видел и измерил за годы плавания. Эта тетрадь стоит дороже всех сокровищ, извлечённых мною со дна затонувших кораблей. Она — единственное, что я создал, а не разрушил.

Я запечатаю её в медный цилиндр вместе с этим дневником. Пусть волны решат, доберётся ли моё послание до людей. Я пишу не для славы — я пишу потому, что в эту ночь, на глубине двухсот метров, в тусклом свете последних работающих ламп, мне некому больше говорить. Мои два матроса спят. Рыбы, проплывающие за иллюминатором, безмолвны. Орган мой расстроен.

И потому я пишу.

Профессор Аронакс, если эти строки когда-нибудь попадут к вам — знайте: вы были правы, задавая свой вопрос. «Имеете ли вы право?» — спросили вы меня однажды, когда я топил военный корабль. Нет. Я не имел права. Никто не имеет права брать на себя роль судии народов. Но у меня не осталось ничего другого — ни страны, ни семьи, ни закона, к которому я мог бы обратиться за справедливостью. И я выбрал океан.

Океан не судит. Океан не знает ни границ, ни наций, ни войн. На дне его лежат корабли всех империй, и ни один флаг не развевается в этой вечной тьме. Здесь все равны — и победители, и побеждённые.

Но этого мало. Этого всегда было мало.

Я устал. Не от моря — от себя самого. Мститель, что утратил имя; капитан, что потерял команду; учёный, что забыл, для чего существует наука. Я — Немо. Никто. Я выбрал это имя сам, и оно оказалось пророческим.

***

Стрелка батиметра ползёт вниз: 250, 300, 350 метров. Впереди — Атлантика, потом мыс Горн, потом Тихий океан. Последнее плавание. Я выключаю внешние огни — кораблю не нужно, чтобы его видели. В темноте, под толщей воды, мы скользим беззвучно, как тень.

Как тень того, кто когда-то был человеком.

Здесь рукопись обрывается. На полях последней страницы, едва различимым почерком, добавлено:

«Mobilis in mobili. Подвижный в подвижном. Но куда двигаться тому, кто потерял берег?»