Лента контента

Два года минуло с того дня, когда рыбацкая лодка подобрала нас троих — Конселя, Неда Ленда и меня — у берегов Лофотенских островов. Два года я просыпался по ночам от одного и того же кошмара: зеленая толща воды над головой, гул машин «Наутилуса» и голос капитана Немо, произносящий координаты погружения с тем ледяным спокойствием, которое свойственно лишь людям, давно переставшим бояться смерти.

Я вернулся в Париж. Опубликовал записки. Читатели были в восторге; ученые — в недоумении. Мне не верили. Или верили наполовину, что, по моему мнению, хуже полного неверия, ибо тот, кто не верит вовсе, хотя бы честен в своем отрицании; тот же, кто верит наполовину, лишь притворяется, что слушает, а сам уже вынес приговор.

Консель остался при мне — верный, невозмутимый, по-прежнему классифицирующий все, что попадалось ему на глаза. Однажды, когда я застал его за составлением каталога перчаток в моем гардеробе (по цвету, материалу и степени износа), я понял, что этот человек неизлечим. И слава богу.

Нед Ленд уехал в Канаду. Писал редко. Последнее письмо состояло из шести слов: «Женился. Бью китов. Все хорошо». Я перечитывал его трижды и каждый раз обнаруживал в этих шести словах что-то новое — так устроен Нед: даже его молчание содержит информацию.

Все переменилось четырнадцатого марта 1870 года.

Утро было обыкновенное, парижское — серое, влажное, с запахом каштанов и конского навоза. Я сидел в кабинете, просматривал корректуру статьи о моллюсках семейства Tridacnidae, когда Консель вошел и положил на стол предмет, при виде которого у меня перехватило дыхание.

Медный цилиндр. Длиною около двадцати сантиметров, диаметром в шесть. Покрытый ракушками, зеленоватым налетом и следами чего-то, что я опознал бы как вулканическую серу, — знакомый запах, незабываемый. Герметично запаянный с обоих концов.

— Откуда? — спросил я, и голос мой, должно быть, звучал странно, потому что Консель посмотрел на меня с тем выражением сдержанной тревоги, которое я научился за двадцать лет расшифровывать как «хозяин, вы бледны».

— Рыбак из Вадсе, — ответил Консель. — Норвегия, провинция Финнмарк, 70 градусов 4 минуты северной широты, 29 градусов 45 минут восточной долготы. Цилиндр обнаружен в рыболовных сетях на глубине приблизительно ста саженей.

Всегда координаты. Всегда точность. Я мог бы его обнять — и чуть не обнял.

Я вскрыл цилиндр.

Внутри оказался свиток — не бумажный, нет. Материал был мне знаком: тот самый странный, водонепроницаемый состав, изготовленный из морских водорослей, которым пользовались на борту «Наутилуса» для ведения записей. Я узнал бы его из тысячи. Почерк — мелкий, четкий, с характерным наклоном влево — тоже был мне знаком.

Капитан Немо.

Руки мои дрожали. Должен признаться — я, профессор Парижского музея, автор двухтомного труда о подводных глубинах, человек, повидавший гигантских спрутов и подводные вулканы, — я не мог развернуть свиток с первой попытки. Пальцы не слушались.

Консель молча принес увеличительное стекло. Разумеется, принес.

Текст был написан по-французски, но с вкраплениями терминов, которые я затруднялся отнести к какому-либо известному мне языку. Привожу его здесь полностью, опуская лишь те фрагменты, которые повреждены водой.

«Тому, кто прочтет.

Мальстрем не уничтожил Наутилус. Он повредил его — серьезно; руль сломан, две трети обшивки левого борта деформированы, машинное отделение затоплено на четверть. Но корабль мой крепче, чем полагали те, кто его проектировал. Крепче, чем полагал я сам.

Меня вынесло. Куда — не скажу. Координаты намеренно не указываю: мир еще не готов.

Скажу лишь, что на глубине 4200 метров, в расщелине подводного хребта, о существовании которого не подозревает ни один географ, я обнаружил то, что искал всю жизнь и от чего бежал с тем же упорством. Город. Не руины — нет; не обломки колонн, занесенные илом; не фрагменты мозаик, которые можно списать на игру природы. Город. Стены. Улицы. Арки. Он пуст — или мне так показалось; но освещен. Свет исходит из самих стен — ровный, голубоватый, холодный, ничем не похожий на свет, производимый каким-либо известным мне источником энергии.

Аронакс, вы спрашивали меня однажды — зачем я избрал океан. Я ответил вам ложью. Или полуправдой, что одно и то же.

Я избрал океан, потому что на суше — люди. Не потому что я их ненавижу. Потому что знаю, что они сделают с тем, что я нашел.

Наутилус поврежден. Починить его в одиночку я не в состоянии. Запасов электрической энергии хватит на...» — здесь текст поврежден — «...месяцев. Может быть, меньше.

Я не прошу о спасении. Не жду его и не хочу.

Но я хочу, чтобы кто-то знал. Хотя бы один человек на поверхности. Что на дне — не пустота. Не ил и камень. Там — ответ на вопрос, который человечество задает с тех пор, как научилось задавать вопросы.

Делайте с этим знанием что хотите. Или не делайте ничего. Я вам доверяю — а это, профессор, слова, которые я произношу впервые за тридцать лет.

Немо»

Я дочитал. Положил свиток на стол. Посмотрел в окно.

Париж шумел. Шумел ровно, безразлично, как шумит всякий большой город, занятый собственными делами, — торговлей, политикой, скандалами, модой. За окном извозчик ругался с пешеходом. Где-то хлопнула дверь.

На дне океана — город.

— Консель, — сказал я.

— Слушаю, сударь.

— Вы когда-нибудь хотели вернуться?

Он помолчал. Для Конселя это было — событие.

— Туда? — спросил он.

— Туда.

— Если хозяин прикажет, — сказал Консель, — я буду классифицировать рыб на любой глубине.

Я рассмеялся. Впервые за два года — рассмеялся.

Потом убрал свиток обратно в цилиндр. Запечатал воском. И спрятал. Не потому, что решил молчать. И не потому, что решил действовать. А потому, что капитан Немо — первый и единственный раз в жизни — попросил меня о доверии.

И я не мог ответить на это — торопливостью.

На вопрос, поставленный еще шесть тысяч лет назад Екклесиастом — «Кто измерил бездну?» — теперь, кажется, есть ответ. Но ответ этот, как всякий настоящий ответ, порождает десять новых вопросов.

Я готов их задать. Когда-нибудь. Не сейчас.

Медный цилиндр стоит на моей каминной полке, между глобусом и барометром. Консель регулярно протирает его от пыли. Он по-прежнему пахнет серой и солью — запах, который я увезу с собой в могилу, и буду благодарен за это.

Предисловие издателя

Нижеследующий текст был обнаружен в 1871 году в герметически запаянном медном цилиндре, выброшенном волнами на берег Лофотенских островов. Рукопись, писанная на превосходной бумаге чернилами, не поддающимися воздействию морской воды, содержала тридцать две страницы убористого почерка. Язык рукописи не удалось идентифицировать с полной достоверностью — текст был составлен на некоем наречии, близком к нескольким индоевропейским языкам одновременно. Перевод, предлагаемый вниманию читателя, выполнен профессором Аронаксом, единственным человеком, сумевшим опознать этот язык.

***

Запись первая. Координаты неизвестны. День первый после Мальстрима.

Я жив. «Наутилус» жив. Но мы оба ранены.

Когда водоворот схватил нас в свою чудовищную воронку, я стоял в рулевой рубке, сжимая штурвал обеими руками — не потому, что надеялся управлять судном в этом хаосе, но потому, что капитану подобает умирать стоя, лицом к стихии.

Вращение было ужасающим. Стрелки манометров метались, как безумные, давление менялось с такой быстротой, что приборы не успевали его фиксировать. Электрические лампы погасли одна за другой, и в последнем оставшемся свете я увидел, как трещина пробежала по толстому стеклу иллюминатора — по стеклу, рассчитанному выдерживать давление в сто атмосфер.

Я приготовился к смерти. Не со страхом — я давно перестал бояться её, — но с чувством, близким к облегчению. Океан, мой единственный отец, мой единственный друг, принимал меня обратно в свои глубины. Это было справедливо.

Но океан решил иначе.

«Наутилус», увлекаемый нисходящим потоком, достиг, по моим расчётам, глубины в восемьсот метров, когда его подхватило мощное подводное течение — одно из тех глубинных рек, о существовании которых я писал в своих заметках ещё три года назад. Течение вырвало судно из воронки Мальстрима, как рука исполина вырывает щепку из водоворота, и понесло на юго-запад.

Я потерял сознание. Когда я открыл глаза, «Наутилус» лежал на дне, накренившись на двенадцать градусов по правому борту. В рубке стояла абсолютная тишина — тишина, какую знает лишь тот, кто жил на подводном корабле. Это не тишина суши, где всегда есть ветер, птицы, далёкий скрип. Это тишина, в которой слышно собственное сердце и ничего больше.

Осмотр судна занял семь часов. Я делал его один — из двадцати членов экипажа, остававшихся со мной к моменту катастрофы, в живых осталось четверо. Двое были тяжело ранены. Электрические батареи разряжены на три четверти. Левый винт погнут. Резервуары балласта повреждены — три из четырёх не функционируют. Обшивка корпуса, тем не менее, выдержала — полуметровые стальные листы, сваренные мною на тайных верфях, не подвели.

Я сел за свой орган — он один из немногих предметов в салоне не сдвинулся с места, будучи привинчен к палубе — и открыл крышку. Клавиши были холодны. Я нажал аккорд, и звук, наполнивший пустые коридоры «Наутилуса», был похож на стон умирающего кита.

В этот момент я подумал о профессоре Аронаксе.

Подумал — и удивился самому себе. Этот человек, которого я силой удерживал на борту десять месяцев, этот учёный, который с таким детским восхищением смотрел на чудеса моих подводных садов и с таким ужасом — на мои подводные битвы, — этот человек, сам того не зная, стал моим последним собеседником. После его бегства — да, я знал, что он бежал с канадцем и своим слугой; я позволил им это — после его бегства мне стало не с кем говорить.

Я не имею в виду слова. Слова — ничто. Мои люди выполняют приказы молча, и я не нуждаюсь в их речи. Но Аронакс — он умел слушать. Он умел задавать вопросы, на которые хотелось отвечать. Когда я показывал ему руины Атлантиды, освещённые электрическим светом, я видел в его глазах не просто любопытство естествоиспытателя — я видел то же священное удивление перед бездной, которое чувствовал я сам.

Он был моим зеркалом. И я разбил это зеркало, когда позволил ненависти затмить разум.

***

Запись вторая. Глубина — 340 метров. Широта — предположительно 62° северная.

Четверо суток ушло на ремонт. Мы устранили течь в машинном отделении, выправили левый винт, насколько это было возможно без дока, и перезарядили батареи, используя подводный вулканический источник — горячая вода приводила в движение турбины, те, в свою очередь, генерировали электричество. Метод несовершенный, но действенный.

Двое раненых скончались на третий день. Я похоронил их по нашему обычаю — в коралловом лесу, на глубине, куда не проникает солнечный свет. Теперь нас осталось трое. Трое — на корабле, рассчитанном на тридцать.

Я провёл ночь в библиотеке. Двенадцать тысяч томов смотрели на меня со своих полок из эбенового дерева. Гомер и Гюго, Фарадей и Гумбольдт, Шекспир и капитан Кук — все они были здесь, все молчали. Я взял том Виктора Гюго — «Труженики моря» — и раскрыл его наугад. «Человек, сражающийся с морем, — прочёл я, — сражается с Богом». Я закрыл книгу.

Нет. Я не сражался с морем. Море — моё отечество, мой храм, моя могила. Я сражался с людьми — с теми, кто убил мою семью, разрушил мою родину, растоптал мой народ. И что же? Сражаясь с ними, я стал таким, как они.

Аронакс видел это. Он не сказал мне прямо — он был слишком деликатен, — но я читал это в его глазах, когда потопленный корабль уходил на дно, а я стоял у иллюминатора и смотрел. Он видел, что мститель превратился в палача. И он был прав.

***

Запись третья. Курс — юго-запад. Глубина — 200 метров. Скорость — 8 узлов.

«Наутилус» снова в движении. Повреждённый, обессиленный, но живой. Я веду его на юг — к тому острову в Тихом океане, который я выбрал много лет назад как последнее убежище. Вулканический остров с подводной пещерой, достаточно обширной, чтобы вместить мой корабль. Там «Наутилус» обретёт покой. И я — вместе с ним.

В сейфе моей каюты хранится тетрадь, в которую я на протяжении двадцати лет заносил результаты моих подводных исследований. Глубины, течения, температуры, химический состав воды на различных горизонтах, описания неизвестных видов — всё, что я видел и измерил за годы плавания. Эта тетрадь стоит дороже всех сокровищ, извлечённых мною со дна затонувших кораблей. Она — единственное, что я создал, а не разрушил.

Я запечатаю её в медный цилиндр вместе с этим дневником. Пусть волны решат, доберётся ли моё послание до людей. Я пишу не для славы — я пишу потому, что в эту ночь, на глубине двухсот метров, в тусклом свете последних работающих ламп, мне некому больше говорить. Мои два матроса спят. Рыбы, проплывающие за иллюминатором, безмолвны. Орган мой расстроен.

И потому я пишу.

Профессор Аронакс, если эти строки когда-нибудь попадут к вам — знайте: вы были правы, задавая свой вопрос. «Имеете ли вы право?» — спросили вы меня однажды, когда я топил военный корабль. Нет. Я не имел права. Никто не имеет права брать на себя роль судии народов. Но у меня не осталось ничего другого — ни страны, ни семьи, ни закона, к которому я мог бы обратиться за справедливостью. И я выбрал океан.

Океан не судит. Океан не знает ни границ, ни наций, ни войн. На дне его лежат корабли всех империй, и ни один флаг не развевается в этой вечной тьме. Здесь все равны — и победители, и побеждённые.

Но этого мало. Этого всегда было мало.

Я устал. Не от моря — от себя самого. Мститель, что утратил имя; капитан, что потерял команду; учёный, что забыл, для чего существует наука. Я — Немо. Никто. Я выбрал это имя сам, и оно оказалось пророческим.

***

Стрелка батиметра ползёт вниз: 250, 300, 350 метров. Впереди — Атлантика, потом мыс Горн, потом Тихий океан. Последнее плавание. Я выключаю внешние огни — кораблю не нужно, чтобы его видели. В темноте, под толщей воды, мы скользим беззвучно, как тень.

Как тень того, кто когда-то был человеком.

Здесь рукопись обрывается. На полях последней страницы, едва различимым почерком, добавлено:

«Mobilis in mobili. Подвижный в подвижном. Но куда двигаться тому, кто потерял берег?»