Лента контента

В Москве уже стояли морозы. Гуров, выходя из банка, поднял воротник пальто и подумал, что надо бы купить новые калоши — старые промокали. Мысль эта была совершенно обыкновенная, и он сам удивился, что думает именно о калошах, когда через два часа ему предстояло увидеть Анну Сергеевну.

Они встречались теперь два раза в месяц. Она приезжала из С., останавливалась в гостинице «Славянский базар» и посылала ему записку с посыльным. Записки были всегда одинаковые: «Я здесь. Приходите». Без подписи. Он узнавал её почерк — крупный, неровный, с наклоном вправо — и каждый раз, вскрывая конверт, чувствовал то же самое: быстрое, неприятное сердцебиение, как перед экзаменом.

В этот раз он пришёл раньше назначенного. Номер был на третьем этаже, маленький, с серыми обоями и запахом пыли, который не выветривался ни зимой, ни летом. На столе стоял остывший чайник. Анна Сергеевна сидела у окна в сером платье и смотрела на улицу. Когда он вошёл, она обернулась, и лицо её — бледное, с тёмными кругами под глазами — дрогнуло, но она не встала ему навстречу, не бросилась к нему, как бывало прежде. Она только сказала:

— Вы рано.

— Да, — ответил он. — Немного рано.

Он сел в кресло напротив. Между ними стоял стол с чайником, и этот стол казался шире, чем был на самом деле. Молчание длилось минуту или две — впрочем, кто считал? — и эти минуты были наполнены чем-то таким, для чего нет простых слов, — не тоской, не радостью, а тем промежуточным чувством, которое бывает у людей, слишком хорошо знающих друг друга и слишком мало знающих, что с этим делать.

— Как дорога? — спросил Гуров.

— Холодно было. В вагоне совсем не топили.

Она говорила спокойно, но он заметил, что руки её, лежавшие на коленях, были сжаты. Он знал эту её привычку — сжимать пальцы, когда ей трудно, — как знал и многое другое: что она любит чай с лимоном, что у неё мёрзнут ноги, что по утрам она плачет, а потом умывается холодной водой и делает вид, что ничего не было.

— Вам нехорошо? — спросил он.

— Нет. То есть... нет, всё хорошо. Просто устала от дороги.

Она не устала от дороги. Он это понимал. И она понимала, что он понимает. Но они оба говорили о дороге, о погоде, о морозах — потому что настоящий разговор, тот, ради которого она ехала шестнадцать часов в промёрзшем вагоне, был слишком тяжёл, и они оба, не сговариваясь, оттягивали его начало.

Гуров встал и подошёл к окну. Внизу, по Никольской, ехал извозчик. Лошадь шла медленно, и пар от её дыхания клубился в морозном воздухе. На тротуаре мальчишка продавал газеты, и его тонкий голос доносился сквозь стекло, невнятный, как голос из другого мира.

— Дмитрий Дмитриевич, — сказала Анна Сергеевна.

Он обернулся. Она редко называла его по имени-отчеству, обычно говорила просто «вы», и это обращение, такое формальное, прозвучало как предупреждение.

— Дмитрий Дмитриевич, я хочу вам сказать одну вещь.

Он подождал.

— Мой муж... он знает.

Гуров сел обратно в кресло. Медленно. Как садится человек, у которого вдруг заболела спина.

— Знает что именно? — спросил он, и сам услышал, как глупо это прозвучало.

— Что я езжу в Москву. Не к зубному врачу.

Она подняла на него глаза, и в этих глазах он увидел не страх — нет, — а что-то похожее на облегчение. Так смотрит человек, который долго нёс тяжёлую вещь и наконец поставил её на землю — пусть неудачно, пусть не там, где нужно, но поставил.

— И что он?.. — начал Гуров.

— Ничего. Он ничего не сказал. Вот что самое ужасное — он ничего не сказал. Посмотрел на меня и вышел из комнаты.

Гуров молчал. За стеной кто-то играл на рояле — неумело, спотыкаясь, с фальшивыми нотами, — и именно эти неловкие звуки казались единственным, что было настоящим в этой комнате, в этом разговоре, во всей этой истории.

Он протянул руку через стол и взял её ладонь. Ладонь была холодная.

— Мы что-нибудь придумаем, — сказал он.

И оба они знали, что ничего не придумают. Что всё останется как есть — невозможно, мучительно, неразрешимо, — потому что для их положения не существует решения, как не существует решения для некоторых математических задач, которые учёные называют неразрешимыми, а обыкновенные люди называют просто — жизнью.

За окном темнело. Фонарщик зажёг фонарь на углу, и жёлтый свет лёг на мостовую, на снег, на проезжающие сани. Откуда-то донёсся колокольный звон — густой, медленный, — и Анна Сергеевна перекрестилась, машинально, по привычке, даже не заметив этого.

Они просидели так до полной темноты, не зажигая огня. Потом Гуров встал, надел пальто и сказал:

— Я приду завтра.

— Хорошо, — ответила она.

Он вышел на улицу. Мороз усилился. Снег скрипел под ногами с тем сухим, резким звуком, который бывает только в сильные холода. Гуров поднял воротник и пошёл по Никольской к Кузнецкому мосту. Он шёл быстро, не оглядываясь, и думал о том, что завтра нужно непременно купить новые калоши.

В Москве стояла ранняя оттепель; на крышах блестела вода, и у гостиничных окон пахло мокрым сукном и углем. Гуров пришел раньше назначенного часа, сидел на узком диване и слушал, как в соседнем номере кашляет какой-то невидимый человек. Эта будничная, почти пошлая подробность почему-то успокаивала его.

Когда Анна Сергеевна вошла, она была в темном платье и в той же маленькой шляпке, которую он помнил по зимней поездке. Она улыбнулась, но в улыбке было больше усталости, чем радости. Он взял ее руки и, глядя на побледневшее лицо, подумал: «Мы стареем не годами, а тайной».

Они долго молчали. Потом Анна Сергеевна тихо сказала:
— Я больше не могу так, Дмитрий Дмитрич. Дома мне кажется, что я живу чужой жизнью, как будто читаю плохую книгу вслух.
— И у меня то же, — ответил он. — Только я уже не читаю, а вру наизусть.
Она вздрогнула, будто от холодной воды.
— Что же делать?
Он, как и прежде, не знал.

Гуров вернулся домой поздно; дети уже спали, жена читала журнал и, не поднимая глаз, спросила, почему у него сырые рукава. Он сказал, что был у знакомого по банковым делам. Ложь вышла легкая, привычная, и это его оскорбило. «Вот до чего дошло, — думал он, раздеваясь в темноте. — Я лгу без усилия, а жить без усилия не умею».

Через несколько дней Анна Сергеевна прислала короткую записку: муж начинает догадываться, дома смотрят на нее пристальнее, поездки в Москву становятся опасными. Гуров, прочитав, вдруг почувствовал не ревность и не страх, а деловую решимость, какую испытывал когда-то в молодости перед трудным, но ясным делом. Он написал: «Я приеду сам».

В городе С., куда он добрался под вечер, все было по-прежнему: длинная улица, облупленный театр, соборный колокол, отзывающийся пусто. Муж Анны Сергеевны встретился ему на площади случайно; тот кланялся каждому встречному и улыбался так вежливо, что улыбка казалась служебной обязанностью. Гуров прошел мимо и почувствовал к этому человеку жалость, в которой было что-то почти виноватое.

Они увиделись у сестры Анны Сергеевны, под предлогом именин. За столом говорили о погоде и о цене на дрова; кто-то рассказывал анекдот, и все смеялись. Анна Сергеевна сидела неподвижно, только пальцы ее мяли салфетку. Позднее, в темном коридоре, она прошептала:
— Уезжайте. Сегодня нельзя.
— Когда можно?
— Не знаю... но так дальше нельзя.
Он поцеловал ее в висок, и она быстро ушла, не оглянувшись.

Ночью Гуров не спал в гостинице. За окном скрипела вывеска, и от каждого скрипа ему чудилось, что кто-то поднимается по лестнице. Он вдруг ясно понял, что вся их прежняя жизнь, с разговорами о приличиях, о долге, о благоразумии, была удобной декорацией, за которой никто не живет по-настоящему. «Значит, — думал он, — надо ломать декорацию. Пусть трещит».

Весной они сняли маленькую квартиру в одном из переулков у Садовой, где окна выходили в пустой двор с колодцем и худой липой. Там не было ни шика, ни уюта, но там можно было говорить правду. Они сидели вечерами за круглым столом, пили чай и составляли, словно заговорщики, план: кому и когда сказать, как разъехаться, на что жить, где поселиться потом. План постоянно рушился, потому что жизнь упрямо не желала укладываться в пункты.

Иногда Анна Сергеевна плакала, иногда смеялась без причины; иногда, глядя на него, вдруг пугалась: «А если мы ошиблись?» Он отвечал:
— Ошибкой было все прежнее.
Но и сам, оставшись один, спрашивал себя то же самое. Они любили друг друга, как любят в конце долгой зимы, когда снег еще лежит, но вода уже идет под ним. И им обоим было ясно: настоящая их жизнь началась, а как ее жить честно и не разрушить чужую, этого они еще не знали.