Сорок второй день: костры памяти
Творческое продолжение классики
Это художественная фантазия на тему произведения «451 градус по Фаренгейту (Fahrenheit 451)» автора Рэй Брэдбери (Ray Bradbury). Как бы мог продолжиться сюжет, если бы писатель решил его развить?
Оригинальный отрывок
Когда-нибудь война кончится, и когда-нибудь наступит день, думал Монтэг, и мы будем идти по дорогам, и встречать людей, и спрашивать: «Что ты несёшь в памяти?» И они ответят: Платона, Шекспира, Дарвина. И книги оживут — потому что мы и есть книги. Мы ждём, покуда нас не позовут.
Продолжение
На сорок второй день Монтэг проснулся от запаха мокрой травы и не сразу понял, где находится. Небо. Настоящее небо — не потолок, не экран, не стена. Ветви дуба раскинулись над ним подобно раскрытой книге, и он подумал: каждый лист — страница, которую никому не придёт в голову сжечь.
Грейнджер сидел у потухшего костра, перебирая палочки с тем сосредоточенным видом, с каким, наверное, древние жрецы раскладывали кости для предсказаний.
— Ты бормотал во сне, — сказал Грейнджер, не поднимая головы.
— Что я говорил?
— Экклезиаст. Третью главу. «Время разбрасывать камни и время собирать камни». Ты повторил это одиннадцать раз.
Монтэг сел. Трава оставила на его щеке отпечаток, похожий на старинный шрифт — будто земля пыталась написать ему послание. Он потёр лицо.
Сорок два дня. Он считал их по зарубкам на палке, как Робинзон, но Робинзон ждал корабля, а он — он ждал чего? Конца? Начала? Момента, когда книга внутри него перестанет быть грузом и станет частью крови, дыхания, сердцебиения?
Другие люди-книги просыпались один за другим. Гаррис — весь «Гамлет», от первого призрака до последнего трупа. Симмонс — «Республика» Платона, все десять книг, с точностью до запятой. Маленькая Терри, которой было не больше двадцати, но она несла в себе всего Диккенса — «Холодный дом», «Большие надежды» и «Повесть о двух городах» — и от этого казалась старше всех.
Они шли вдоль железнодорожных путей. Рельсы давно проржавели. Между шпал пробивалась трава — упрямая, жёсткая, вечная. Монтэг думал о том, что трава — тоже своего рода книга. Книга о терпении.
— Грейнджер, — спросил он на ходу, — а если я забуду? Если однажды проснусь и Экклезиаст просто... исчезнет?
Грейнджер остановился. Посмотрел на Монтэга долгим взглядом — так смотрят на ребёнка, задавшего вопрос, ответ на который потребует целой жизни.
— Ты не забудешь.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что ты больше не тот человек, который жёг книги. Ты стал человеком, который ими стал. Это разные вещи. Одну из них можно забыть. Вторую — нельзя.
Они шли дальше. Солнце поднималось за деревьями, окрашивая стволы в цвет старого золота. Монтэг вспомнил, как выглядел огонь в механизме его огнемёта — ослепительный, яростный, бездумный. Этот свет был другим. Он не уничтожал. Он проявлял.
К полудню они вышли к реке. Вода была мутной после дождей, и Монтэг долго стоял на берегу, вспоминая ту ночь, когда он бежал через реку от механического пса. Река спасла его тогда. Унесла старого Монтэга и выбросила на берег нового. Он бы хотел войти в неё снова — не чтобы бежать, а просто чтобы почувствовать то холодное, очистительное касание, которое было единственным крещением в его жизни.
— Там, за рекой, — сказал Симмонс, указывая на далёкий столб дыма, — была Делавэр.
— Была?
— Бомбили три недели назад. Сначала город, потом пригороды. Стандартная процедура.
Монтэг не спросил о людях. Он уже знал ответ. Он видел, как горел его собственный город — видел вспышку на горизонте, белую, слепящую, окончательную. Милдред была там. Или не была. Он надеялся, что не была, хотя знал, что была. Эта двойственность жила в нём, как две страницы одной книги, склеенные вместе, и прочитать их по отдельности было уже невозможно.
Вечером они разбили лагерь. Костёр — маленький, аккуратный, ручной огонь. Не враг. Инструмент. Друг, если хотите. Монтэг подбросил ветку и смотрел, как пламя лижет кору, находя в этом не ужас больше, а странное утешение. Он вспомнил слова Грейнджера, сказанные в первую ночь: «Огонь — это не зло. Зло — это когда его используют, чтобы стирать память». Теперь он это понимал.
— Моя очередь, — сказала Терри.
Она встала. Худенькая, большеглазая, с коротко стрижеными волосами. Открыла рот — и из неё полился Диккенс. Не слова даже, а целый мир: туман Лондона, скрип перьев в канцелярии, стук каблуков по мостовой, запах сырости и угля. Монтэг закрыл глаза и увидел мистера Джарндиса, увидел канцлерский суд, увидел маленькую Эстеллу, увидел Сидни Картона, идущего на эшафот, и услышал: «Это гораздо лучшее дело, чем всё, что я делал прежде; это гораздо лучший покой, чем тот, что мне был доселе ведом».
Когда Терри закончила, все молчали. Потом Гаррис захлопал — один раз, два, три. Не аплодисменты. Скорее — подтверждение. Да, мы здесь. Да, мы помним. Да, это имеет значение.
Монтэг лежал потом, глядя на звёзды, и думал: в городе не видно звёзд. Экраны слишком яркие, рекламы слишком громкие, стены слишком близко. А здесь — пожалуйста. Вот они. Каждая звезда — как слово, и всё небо — как страница, которую невозможно сжечь. Он подумал о Клариссе — о её глазах, полных лунного света, о том, как она сказала однажды: «А вы счастливы?» Простой вопрос. Самый простой. Самый страшный. Он тогда не ответил. Теперь бы ответил. Нет. Но я знаю, что это такое.
На сорок третий день он впервые рассказал Экклезиаста вслух — целиком, от начала до конца. Голос дрожал. Слова спотыкались. Но когда он дошёл до «и возвратится прах в землю, чем он и был, а дух возвратится к Богу, который дал его», что-то внутри сдвинулось, встало на место, как ключ в замке.
Он понял. Книги не умерли. Они просто изменили форму. Из бумаги — в память. Из памяти — в голос. Из голоса — в того, кто слушает. И так — без конца. Как трава между шпал. Как река, текущая к морю. Как огонь — если его правильно разжечь.
Загрузка комментариев...