Лента контента

Алина завела декоративных крыс. Не собаку — съёмная квартира, как-то, не пускают. Не кошку — аллергия, мама давит. Не рыбок, ну серьёзно же, рыбки... Ей двадцать четыре. Она гоняет на подержанном «Купере», цвет такой — да, мокрого асфальта, точно. И Инстасамку слушает, громко-громко, так что на каждом светофоре люди оборачиваются, как на сирену. Три крысы получилось: Зефир, Пломбир, Мусс. Белые, да, совсем белые, уши розовые, и вот это вот — ресницы у них есть, чёрные такие, просто никто никогда не смотрит.

Первых две недели было мило.

Жила она, слушала своих питомцев, выкладывала сторис: крысы сидят на плече — красивая такая картинка, потом крысы в капюшоне (Мусс там виляет хвостом, когда ему нравится), потом виноградину едят лапками, как микрофон держат. Четыреста лайков набралось. Подруга написала в комментах: БООЖЕ какие лапочки, капсом. Мама написала покороче: выброси эту заразу. Алина отправила маме красное сердце и смартфон выключила совсем, не просто на блокировку.

Клетку в спальне она оставила. Не специально — просто однушка вся спальня: кровать там, шкаф, рабочий стол загромождён, а на столе стоит клетка, вот так вот. Шуршали они по ночам, крысы, но Алина привыкла быстро, буквально за неделю. Засыпала даже под это шуршание, под этот мягкий звук — мол, живое что-то рядом, не одна в темноте, вот такая логика.

А потом.

Царапины.

Первую она заметила на запястье утром, после пробуждения, когда чай заваривала. Тонкая, розовая линия, как остриё циркуля провёл по коже кто-то. Подумала — ночью ногтем себя царапну, это бывает. Вторая — на лодыжке, когда в трусики переодевалась. Третья — за ухом, но это она случайно обнаружила, потому что кожу там пощипывало, и подумала: может, воспаление какое, и сфотографировала затылок в зеркало.

Три за неделю.

Погуглила она. В поиске набрала: декоративные крысы царапаются, это нормально? Форум какой-то вскрылся, женщина из Саратова пишет про своих крысиков: мол, они иногда вылезают ночью из клетки, но ничего критичного, просто коготки подстригите. Щипчики для маникюра она купила, дешёвые такие, пластмассовые. Подстригла каждому. Зефир пищал — противный писк. Пломбир кусаться начал, легонечко кусал, типа: смотри, я тебе показываю, что это не приятно. Мусс же — неподвижен сидел, смотрел. Глаза у Мусса — переспелая вишня, тёмная, почти чёрная. В них лампа отражалась.

Царапины не кончились.

Нет, подождите. Они изменились. Не линии уже, а точки; две рядом, очень близко, миллиметра три, как вилка оставила, но чуть тоньше. На предплечье первый раз явно заметила. Потом на бедре. На мочке уха — Алина это узнала, когда серьга не застегнулась с утра, потому что ухо припухло, как укусанное комаром, но красивее.

Камеру поставила.

Ой, как камеру — старый айфончик, что ли, в зарядку подсоединила, таймлапс включила, на весь день-ночь. На комод положила, экраном к кровати, да?

Утром видео посмотрела. Восемь часов сжались в четыре минуты — дёргаётся картинка, как в той паузе. Вот она ложится, одеяло натягивает, свет гасит; потом черно совсем, только полоска жёлтого от фонаря под шторой пробивается. В клетке силуэты видны — крысы сидят себе, медленно движутся, обычное дело.

Потом — три часа ночи.

03:11 по таймкоду.

Дверца.

Она открылась, но не как-то нарезко, раньше не было такого — скользила, медленно, хотя видео ускоренное. Что-то белое через щель пролезло. Потом ещё что-то. И третье.

Три белых кома по столу гуськом, друг за дружкой идут, синхронно; со стола спрыгивают на стул, со стула на пол. Потом из кадра исчезают, потому что кровать не в поле зрения, камера под углом не подходящим стояла. Сорок минут проходит, по видео — это секунды пять, может, шесть; они возвращаются в обратном порядке. Мусс замыкает процессию. Дверца щёлкает.

Алина в семь утра на кухне сидит.

Кофе остыл.

Пить не хочется, но пьёт, потому что руки занять нужно. Думает ли — нет, не думает, просто пялится в стену, в жёлтую краску с микротрещинами, которую никогда не перекрасит.

Потом поднимает футболку и смотрит на живот.

Две свежие точки. Красные. Как клубничка маленькая.

Ветеринару звонит. Девушка на ресепшене говорит (голос бодрый, как в рекламе): мол, крысы иногда хозяев изучают, так они мир познают, пробуют на вкус, это нормально. Алина спрашивает: а если каждую ночь? Пауза в трубке. Девушка: приносите, посмотрим, может, грибок какой или микроскопический паразит.

Алина не принесла.

Почему — потом объяснить не могла. Ни себе, ни подруге, которая через месяц скажет: слушай, у тебя же руки в пластырях, что случилось? Что-то мешало, что-то внутри... не лень совсем, не занятость, она же нормально жила: гоняла на «Купере» по городам, во «Вкусвилл» заезжала, петрушку покупала, заправлялась, припаркована машина у подъезда, «Попа как у Ким» слушала на повторе до одури. Жила как все. Но когда про крыс — включался какой-то... лом внутри, мягкий и ватный, и мысль добегала до половины, а потом как бы растворялась, испарялась.

Е предплечье облегающее надела, кофта с длинным рукавом, ноги в носки закутала.

Не помогло совсем.

Точки плодились. На пальцах между суставами. На шее — под волосами, так что днём не видно. На веке один раз. Утром левый глаз не открывался: опухло веко, маленькое, розовое, как у новорождённого щенка, честное слово. Заклеила телесным пластырем и на работу поехала. В зеркале заднего вида сидит девушка с пластырем на глазу, и из колонок Инстасамка орёт про то, как всё будет заебись, как в сказке.

Сказка.

Вторую камеру иначе установила — над кроватью, на полке, среди книг, которые не читала (Мураками там, Ремарк, какой-то детектив в мягкой обложке, сколько их там стояло, безразлично; вид был главное). Камера смотрит вниз.

Утром смотрела до 03:08.

Они пришли раньше в этот раз.

Зефир первый на подушку забрался, сел у виска так близко, усы касались лица, кожи чувствительной. Пломбир на одеяло, к ногам прыгнул. Мусс — на грудь ей. Встал на ней, эта тварь с ресницами, с вишнёвыми глазками, и морда вниз опустилась, к шее.

Он лизать начал.

Долго. Минут пять — или две, или семь, кто считает во время просмотра. Методично, как кошка котёнка, вот так вот. Язычок крысиный маленький, шершавый; на видео не разобрать текстуру совсем, но Алина знала — днём лизали пальцы ей, когда с рук кормила, и она думала тогда: ласка, просто ласка.

Потом, когда Мусс участок облизал, он кусил. Коротко. Точечно. Голова дёрнулась — как клюёт птица. Ещё раз.

Алина на видео не шевельнулась.

Вообще.

Засыпала, что ли? Не проснулась? Как можно не проснуться, если кусают? Буквально кусают — мелко, аккуратно, но ведь кусают же. Зефир у виска делал тоже самое, точно так же. Пломбир в ногах. Мусс на груди. Три крысы одновременно работали, каждая на участке, и от этой синхронности у Алины по спине озноб прошёл такой силы, что телефон выпал из рук и на пол упал.

Они кусали.

Нет, не просто. Они ели её.

Регулярно. Каждую ночь. По расписанию, как повар готовит обед.

Алина встала, пошла к клетке. Крысы сидели внутри. Зефир морду лапами чистил. Пломбир спал уже, свернулся комочком. Мусс на неё смотрел, прямо, не мигая, и она клялась бы — он улыбался. Но у крыс же нет мимики, нет лиц, есть морды просто. Но Мусс — улыбался, и всё тут.

Рука к дверце потянулась. Хотела открыть. Зачем — не знала. На улицу отнести? В ветеринарку? В мусорный бак? Что-нибудь сделать, что угодно. Рука замерзла в воздухе.

Стопор снова.

Вата в мышцах, кисель в черепе, пальцы не сгибаются, как деревянные. Алина стоит перед клеткой, секунды тридцать, может, минута, может, пять — кто же это замечает — и потом руку убирает. На кровать села. Ноги посмотрела: между пальцами, где носок не прикрывает, — две свежих точечки.

На работу поехала.

«Купер» завёлся с полоборота, Инстасамка запела про деньги, про любовь, про то, что жизнь удалась. Алина вырулила со двора, с асфальта чёрного. В зеркало мелькнуло окно квартиры, пятый этаж, штора задёрнута плотно. За шторой три белые тени на подоконнике.

Смотрели вслед.

Вечером вернулась, покормила виноградом (они обожают виноград, лапками держат — как микрофон), клетку почистила, воду поменяла, газету на дне свежую положила. Выложила сторис: Мусс на плече, ушки розовые, глазки как вишня спелая. Подпись: Мои малыши 🐀❤️ Триста лайков.

В час ночи легла. Одеялом укрылась. Глаза закрыла.

03:04.

Щёлк.

Алина не шевельнулась. Не спала в этот раз — впервые за всё время не спала, лежала с закрытыми глазами, ждала чего-то. Почему — не знала. Может, хотела почувствовать. Может, хотела доказать себе, что проснётся, дёрнется, закричит, спасётся.

Лапки маленькие по одеялу прошли. Тёплые. Почти невесомые. Коготки по ткани цокали — тц-тц-тц — как часовая стрелка тикает. Одна. Вторая. Третья.

Мусс на грудь забрался. Вес его — граммов триста, может, четыреста; как яблоко. Яблоко живое, горячее. Сел. Усами подбородок коснулся.

Язычок.

Маленький.

Шершавый.

Лижет.

Алина хотела глаза открыть. Хотела его сбросить, встать, включить свет, клетку с балкона выбросить — пятый этаж, пусть летят, пусть разобьются. Хотела кричать.

Не получалось.

Вата в мышцах, кисель в голове, и что-то — что-то большое и мягкое — давило на сознание, как подушка на лицо во время кошмара, когда кричать хочешь, но не можешь. Не больно совсем. Не страшно даже, что странно. Просто — невозможно. Невозможно пошевелиться. Невозможно открыть глаза. Невозможно даже захотеть по-настоящему, не притворно.

Мусс лизнул шею.

Укусил.

Боль крошечная, как булавка уколола. И на запястье ещё одна. И на щиколотке.

Три.

Одновременно.

Она лежит в темноте, глаза закрыты, и три белых существа с розовыми ушами её едят. Не торопятся. Аккуратно работают. С какой-то нежностью, если честно, — потому что лизали перед каждым укусом, как целовали.

И Алина подумала — в последний момент, перед тем как стопор всё затопил окончательно:

«Они же меня любят».

Утром проснулась. Свежие точки на шее, на запястьях, на лодыжках. Привычно это стало. Нормально.

Встала, крыс покормила, кофе выпила, в «Купер» села.

Инстасамка пела.

Алина улыбалась.

В зеркале заднего вида — лицо худое, круги под глазами синие, пластырь на шее. Красивая. Ей нравилось, как она выглядит.

Мусс из окна смотрел.

Прямо в затылок ей.

Рита работала последний месяц кондуктором ночного трамвая маршрута №6, который ходил через промзону на окраине Нижнего Новгорода. Маршрут считался мёртвым — пассажиров после одиннадцати почти не было, а после полуночи трамвай шёл пустым. Рита читала книжку, грела руки о термос с чаем и ждала конечную.

Но в ту среду, в 00:47, на остановке «Заводская» вошёл человек.

Рита подняла глаза от телефона. Двери с шипением закрылись. Пассажир прошёл мимо неё к середине вагона, не посмотрев, не кивнув, не приложив карту. Мужчина в тёмном пальто, без шарфа, без шапки — странно для февраля. Сел у окна, лицом по ходу движения.

Рита привыкла к чудакам. Ночной транспорт — это отдельный мир. Она подождала минуту, потом встала и пошла к нему.

— Добрый вечер. Оплатите, пожалуйста, проезд.

Он не шевельнулся.

Рита подошла ближе. Трамвай покачивался на рельсах, за окнами тянулись чёрные силуэты заводских корпусов. Свет в вагоне был тусклый — половина ламп не работала уже третий рейс.

— Мужчина. Проезд нужно оплатить.

Он сидел абсолютно неподвижно. Руки на коленях. Спина прямая. Рита заметила, что пальто на нём было старого кроя — длинное, до щиколоток, с высоким воротником. Ткань выглядела дорогой, но какой-то не такой. Она не могла понять, в чём дело, пока не поняла: на пальто не было ни одной пуговицы. Петли были — а пуговиц не было.

Она обошла его и заглянула в лицо.

И остановилась.

Лицо было. Глаза, нос, рот — всё на месте. Но оно было... никаким. Не уродливым, не красивым, не старым, не молодым. Рита смотрела на него и не могла зацепиться ни за одну черту. Как будто лицо состояло из средних значений всех лиц, которые она когда-либо видела. Как фоторобот, который составили из тысячи разных людей, и получилось ничто.

Он моргнул. Медленно, как рептилия.

— Мне до конечной, — сказал он.

Голос был обычным. Не высоким, не низким. Без акцента. Без интонации.

Рита отступила на шаг.

— Двадцать восемь рублей.

Он достал из кармана пальто монету и протянул ей. Рита взяла машинально — и чуть не выронила. Монета была ледяной. Не холодной, как бывает зимой, а ледяной — обжигающе, до боли. И тяжёлой. Гораздо тяжелее обычной.

Она посмотрела на монету в ладони. Двадцать пять рублей. Обычная монета. Или нет — на аверсе орёл выглядел иначе. У него было три головы.

Рита сунула монету в карман, пробила билет и вернулась на своё место. Руки подрагивали. Она достала телефон и написала водителю Серёге в чат: «Пассажир в вагоне. Странный мужик. Если что, тормози на Сортировочной, там камеры».

Серёга ответил через минуту: «Ок. Видел его в зеркало. Жуть какая-то. Без лица как будто».

Рита перечитала сообщение. Без лица. Серёга тоже заметил.

Она покосилась на пассажира. Он сидел в той же позе — руки на коленях, спина прямая. Смотрел прямо перед собой. Его отражение в тёмном окне напротив было чётким, детальным — пальто, руки, плечи. Но там, где должно было быть лицо, в стекле расплывалось мутное пятно. Как будто кто-то стёр его тряпкой.

Рита почувствовала, как волосы на руках встают дыбом.

Трамвай проехал «Сортировочную». Потом «Карьерную». Потом «Депо».

За «Депо» была конечная — разворотное кольцо в пустыре между складами. Рита знала эту остановку наизусть: бетонная платформа, фонарь, который не работал с осени, и ничего вокруг. Ни домов, ни магазинов. Только заборы, темнота и запах мазута.

Трамвай замедлился.

Пассажир встал. Плавно, как марионетка, которую потянули за нитки. Прошёл к двери. Рита следила за ним, вжавшись в сиденье.

Он остановился у двери и повернулся к ней.

— Спасибо, — сказал он тем же безжизненным голосом.

Двери открылись. Он вышел.

Рита подождала, пока двери закроются. Потом подбежала к окну.

Платформа была пуста.

Не «он ушёл в темноту» — просто пуста. Он вышел три секунды назад. Идти было некуда. Бетонная площадка, три метра на пять, с трёх сторон забор, с четвёртой — рельсы. Фонарь не горел, но свет из трамвая заливал всю платформу.

Никого.

Серёга связался по рации: «Рит, он вышел? Я в зеркало не вижу».

— Вышел. Его нет.

— Как нет?

— Его нет на платформе, Серёж.

Молчание. Потом Серёга сказал: «Едем. Быстро».

Трамвай дёрнулся и пополз обратно.

Рита села на своё место. Сердце колотилось. Она сунула руку в карман — хотела достать монету, показать Серёге на конечной.

В кармане было пусто.

Монеты не было. Но пальцы нащупали что-то другое — маленький, плотный прямоугольник. Она достала его.

Трамвайный билет. Старый, пожелтевший, с типографским текстом, какого Рита никогда не видела. «Нижегородскiй трамвай. Маршрутъ №6. Проѣздной билетъ. Дѣйствителенъ до конечной». Дата: 14 февраля 1934 года.

Внизу, мелким шрифтом, от руки, было дописано: «Я еду каждую среду. Спасибо, что не кричала».

Рита перевернула билет. На обороте — карандашный рисунок. Трамвай. Внутри — женская фигурка. И рядом с трамваем, снаружи, в темноте — десятки силуэтов. Стоят вдоль рельсов. Без лиц.

Трамвай ехал через промзону, и Рита старалась не смотреть в окна.

Но боковым зрением она видела, что вдоль путей кто-то стоит.

Через каждые тридцать метров.

Неподвижно.

В среду она вызвалась на ночную смену снова. Сама не понимала почему. На «Заводской» в 00:47 двери открылись.

Вошёл человек в тёмном пальто без пуговиц.

Рита пробила билет и не стала заглядывать ему в лицо.

Некоторые маршруты существуют не для живых.

В здании городской библиотеки семь этажей. Это знают все — вахтёр Степаныч, который сидит за стойкой тридцать лет, библиотекари, постоянные посетители. Семь этажей, последний — технический, с вентиляцией и серверной. Так написано в плане эвакуации, так значится в документах БТИ. Семь.

Женя была аспиранткой третьего года. Она писала диссертацию по истории городского самоуправления и почти жила в библиотеке — приходила к открытию, уходила к закрытию. Иногда задерживалась — Степаныч знал её в лицо и не гнал, если она засиживалась на полчаса.

В тот вечер она задержалась дольше обычного. Степаныч уже ушёл, свет в вестибюле погас, а Женя сидела на четвёртом этаже, дописывая конспект. Когда спохватилась, было десять вечера. Лифт не работал — его отключали после восьми. Оставалась пожарная лестница.

Женя толкнула тяжёлую металлическую дверь и вышла на лестничную клетку. Бетонные ступени, железные перила, тусклые плафоны через этаж. Она пошла вниз.

И прошла мимо таблички «3». Потом «2». Потом «1».

Дверь на первом этаже была заперта.

Женя подёргала ручку — не поддалась. Магнитный замок, электронный пропуск. У неё был только читательский билет. Она вспомнила, что внизу есть выход в подвал, а оттуда — на задний двор. Но спускаться в подвал пустого здания ночью не хотелось.

Она решила подняться обратно на четвёртый — там окна выходят на улицу, можно постучать, привлечь внимание. Женя пошла вверх.

Третий этаж. Четвёртый. Дверь тоже заперта — магнитный замок сработал при общем отключении. Пятый. Заперто. Шестой. Заперто.

Седьмой. Заперто.

Женя стояла на площадке седьмого этажа и смотрела вверх. Лестница продолжалась.

Ещё один пролёт. Такой же, как остальные — бетонные ступени, железные перила. Но на стене не было таблички с номером. И пыли было больше — она лежала на ступенях ровным серым слоем, нетронутая. Никто здесь не ходил давно.

А на площадке наверху горел свет.

Не мигал, не мерцал — ровный желтоватый свет плафона, закрытого решёткой. Такой же, как на остальных этажах, только ярче, будто лампочку поменяли недавно.

Женя стояла и смотрела. Здание — семь этажей. Она это знала. Но лестница шла вверх, и там горел свет, и на площадке была дверь. Обычная пожарная дверь, серая, металлическая, с горизонтальной ручкой.

Она поднялась. Каждый шаг оставлял чёткий след в пыли. На площадке она остановилась и посмотрела вниз — её следы были единственными. Посмотрела на дверь. На ней не было номера, не было таблички, не было ничего. Просто дверь.

Женя нажала на ручку. Дверь открылась.

За ней был коридор. Длинный, узкий, освещённый такими же плафонами. Пол — серый линолеум, стены — бежевая краска. Всё как на других этажах, только... тише. Звуки шагов Жени вязли в воздухе, как в вате. Она слышала своё дыхание, но не слышала эха.

По обеим сторонам коридора были двери. Женя насчитала шесть — по три с каждой стороны. На первой висела табличка. Женя подошла ближе.

«Читальный зал №8».

Восьмого читального зала не существовало. Она это точно знала — их было четыре, по одному на втором, третьем, четвёртом и пятом этажах.

Женя заглянула через стеклянное окошко в двери. Внутри — столы, стулья, лампы с зелёными абажурами. Всё как в обычном читальном зале. Только за столами сидели люди.

Женя отпрянула.

Она прижалась к противоположной стене и заставила себя посмотреть снова. Люди сидели за столами — пять или шесть человек. Они не двигались. Сидели, склонившись над книгами, неподвижные, как восковые фигуры. Женя видела руки на страницах, согнутые спины, наклонённые головы. Ни один не перевернул страницу. Ни один не шевельнулся.

Она перешла к следующей двери. «Отдел периодики». Заглянула. То же самое — люди за столами, неподвижные, склонённые над газетами и журналами. Женя вгляделась в ближайшего — мужчина в сером костюме, с аккуратно зачёсанными волосами. Газета перед ним пожелтела от времени.

Третья дверь. «Каталог». Женя заглянула и увидела ряды каталожных шкафов — деревянных, с латунными ручками. За ними стояла женщина. Она стояла спиной к двери и перебирала карточки. Её руки двигались — медленно, механически, как заведённый автомат. Левая рука вынимала карточку, правая ставила обратно. Одну и ту же. Снова и снова.

Женя попятилась. Она дошла до середины коридора и остановилась. Свет в дальнем конце мигнул. Один раз. И в этот момент все люди за стёклами одновременно подняли головы.

Женя не стала смотреть. Она развернулась и побежала к лестнице. Толкнула дверь — та не поддавалась. Нажала ручку — заперто. Магнитный замок. Как на всех этажах.

Она дёрнула ещё раз. И ещё. Дверь не открывалась.

За спиной послышался звук. Тихий, ритмичный. Шаги. Много шагов — мягких, одинаковых, синхронных. Они шли по коридору. К ней.

Женя не оборачивалась. Она навалилась на дверь всем весом — и та вдруг подалась, распахнулась, и Женя вывалилась на лестничную площадку. Упала на колени, вскочила, бросилась вниз по ступеням. Седьмой этаж, шестой, пятый — она бежала, не останавливаясь, перепрыгивая через ступени, пока не добралась до первого.

Дверь на первом этаже была открыта.

Женя выбежала в вестибюль, пересекла его и толкнула входную дверь. Ночной воздух ударил в лицо — тёплый, майский, живой. Она стояла на ступенях библиотеки, дышала и дрожала.

Утром она пришла к Степанычу.

— На седьмом этаже лестница идёт выше, — сказала она.

Степаныч посмотрел на неё долгим взглядом.

— Нет там ничего выше. Крыша.

— Я была там. Там коридор. Двери. Читальный зал.

— Нет. Там. Ничего. — Он произнёс каждое слово отдельно. Потом снял очки и протёр их. Руки у него дрожали.

— Степаныч...

— Послушай меня, — сказал он тихо. — Ты не была на восьмом этаже. Восьмого этажа нет. И никогда не поднимайся выше седьмого. Поняла?

Он надел очки и уставился в свой журнал. Разговор был окончен.

Женя поднялась на седьмой этаж днём, при людях. Дверь на пожарную лестницу открылась легко. За седьмой площадкой была глухая стена. Никакого пролёта, никаких ступеней. Бетонная стена с потёками воды.

Но на полу, прямо у стены, в тонком слое пыли были следы. Её следы — кеды тридцать седьмого размера. Они поднимались к стене и обрывались. Как будто она прошла сквозь бетон.

А рядом с её следами были другие. Много других. Разного размера, разной формы — туфли, ботинки, сандалии. Все шли в одном направлении.

Вверх. К стене, которая когда-то была дверью.

И ни одного следа обратно.