Девять с половиной
Глеб появился в её жизни в четверг. Или пятница — Вера потом мучилась этим, как-то вот чтобы забыть день встречи... Её мозг словно специально стирал эту дату, пытаясь отменить всё в самом корне.
«Кофемания» на Покровке. Он стоял у стойки — листал телефон, выглядел; ну. Обычно. Не бог не черт. Среднеросток, волосы тёмные, руки; какие-то художественные, с длинными пальцами. Потом она себя мучила: почему руки? Откуда механизм такого выбора, что в мозге произошло, что зацепилось именно за них?
Первым заговорил он. Про кофе — банально, как объявление в лифте. Ответила ещё банальнее. Номера.
Суббота была свиданием.
Влюбилась. Быстро, стыдно быстро, как давно не случалось — студенческие времена разве. Глеб был — странно это формулировать — замечал, когда устанешь. Вода появлялась раньше, чем язык прицеливается к просьбе. Угадывал настроение по тому, как телефон кладёшь: экран вверх или вниз — и уже знает, что не так.
Третья неделя; зубная щётка осталась у него.
Пятая неделя; ящик.
Шестая; переехала.
Квартира на Таганке была штука странная. Двухкомнатная, потолки высокие, и одна комната — кабинет, он называл, дверь запирал. «Там кавардак, — говорил. — Стыдно выставлять». Вера смеялась. Ей нравились такие мужчины, что краснеют из-за беспорядка.
Седьмая неделя. Три часа ночи.
Вера проснулась. Кровать остыла; Глеба нет. Значит, ушёл — давно или только что, непонятно.
На кухне темно.
В ванной то же.
Коридор с лампой, под дверью кабинета полоска света. Хотела постучать, но что-то остановило. Не страх и не любопытство, а ощущение, что стоишь над краем, и лучше не заглядывать.
Вернулась в постель.
Утром Глеб варил кофе, улыбался. Спросила: ты ночью вставал? Пожал плечами — мол, может, за водой, не помню. Врал. Не головой ощутила — грудью. Там дёрнулось что-то, мерзко, как рыба на крючке.
Дальше не спрашивала. Кофе хороший. Солнце светит. Зачем портить.
***
Восьмая неделя. Среда.
Глеб к клиенту уехал (IT какой-то, Вера так не разобралась в сути). Она осталась одна. И сделала то, что потом примет то за ошибку, то за единственное разумное.
Нашла ключ.
В кармане зимней куртки, антресоль, прихожая — маленький, латунь, зазубрина. Узнала сразу: к кабинету. За шарфом засунула руку (март, холодно), наткнулась пальцами — и всё.
Дверь открылась.
Кабинет.
Табли́ца света: стол, ноутбук, полки с книгами — никаких ужасов. Стопки бумаг, провода, кружка с кольцом на дне. Вера выдохнула. Напридумала ерунды. Просто бардак.
Тетрадь в глаза не бросилась.
Коричневая, в коже, на полке между двумя томами — Вера потом посмотрела какими. Слева Стендаль, «Красное и чёрное». Справа — то же, только «Пармская обитель». А между ними эта штука.
Открыла.
Имена. Даты. Два столбца.
Аня — 12.03.2019 – 18.05.2019
Лиза — 04.09.2019 – 09.11.2019
Маша — 17.01.2020 – 23.03.2020
Оля — 11.06.2020 – 16.08.2020
Дина — 02.12.2020 – 05.02.2021
Катя — 15.04.2021 – 20.06.2021
Юля — 08.10.2021 – 14.12.2021
Ника — 27.02.2022 – 04.05.2022
Соня — 19.08.2022 – 24.10.2022
Таня — 03.01.2023 – 09.03.2023
Рита — 22.05.2023 – 28.07.2023
Женя — 14.11.2023 – 19.01.2024
Инна — 06.04.2024 – 11.06.2024
Тринадцать имён. Тринадцать пар дат. Почерк геометричный, как у бухгалтера.
Посчитала дважды.
Потом третий раз — калькулятор из телефона.
Каждый промежуток: шестьдесят шесть или семь дней. Как часики.
Девять с половиной недель. Плюс-минус; колебания в рамках суток.
Ни одного сбоя.
Пролистала дальше. Чистые страницы, потом конец. Последняя запись, свежая, чернила сверкают:
Вера — 08.01.2025 –
Без второй даты.
Руки затряслись. Восьмое января — день встречи. Сегодня двенадцатое марта. Считала. Шестьдесят третий день.
Четыре дня. Ровно четыре осталось.
До чего?
***
Не ушла. Логика тупая, но вот.
Потому что что конкретно она видела? Записную книжку. Архив бывших. Может, психопат, может — просто дневник ведёт, как другие рецепты. Странно? Да. Опасно? Вот в этом вопрос.
Тетрадь на место. Кабинет закрыла. Ключ в карман куртки.
Но имена начала гуглить.
Аня: несколько в сети, но нужную по городу и датам нашла. Аккаунт живой. Пост две недели назад. Живая. Лиза — тоже. Маша: страница закрыта, но в друзьях мелькает, в комментариях видна. Живая.
Все тринадцать живы. Все дышат. Двадцать пять — тридцать два года, Москва, работа, собаки, мемы.
И? Значит, нормально. Он просто фиксирует. Люди странные. Она сама чек из ресторана хранит с первого свидания — разве менее странно?
Почти успокоилась.
Почти.
***
Шестьдесят пятый день.
Мыла посуду; из кабинета звук. Не голос, не музыка — гудение. Низко, на грани слышимости; вибрация скорей, чем звук. Тарелка в руках в ответ загудела. Вода выключила.
Тишина.
Нет — город за окном, холодильник, часы. Обычные звуки. Гудение исчезло; или нет, ушло глубже, за восприятие. Зубами ощущала.
«Глеб?»
В комнате сидит, наушники, планшет. Глаза поднял.
«М?»
«Ты слышал? Из кабинета».
«Трубы. В этом доме трубы гудят».
Вернулся к экрану. Вера стояла с мокрыми руками и думала: трубы так не звучат. Пять квартир в жизни; хрущёвка, сталинка, новостройка; трубы звучат по-другому. Лязг, стук, иногда вой. Но не это. Совсем не это.
Молчала.
***
Шестьдесят шестой день. Вечер.
Готовил ужин. Паста; готовит хорошо — одно из качеств, что Вера подругам перечисляет. Чеснок, томаты, запах нормальный. Вино на столе. Четыре свечи — он четыре всегда ставит, по углам, и раньше это казалось романтикой, теперь подумала — почему четыре, зачем по углам.
Стоп.
«Вер, — обернулся. — Ты в порядке?»
«Да».
«Три дня ты какая-то не такая».
Три дня. С того дня как открыла.
«Просто устала».
Подошёл, обнял сзади. Руки тёплые, пальцы на её животе, губы в шею. Вера закрыла глаза.
И увидела. Тетрадь. Почерк ровный. Тринадцать имён. Она — четырнадцатое, без второй даты.
«Глеб».
«М-м?»
«Что случилось с Аней?»
На животе дрогнули пальцы. Микровздрагивание. Если бы не ждала — не заметила.
«С какой Аней?»
«С той, с которой встречался. В девятнадцатом. Весной».
Пауза. Длинная, как коридор в три ночи.
«Мы расстались. — Отпустил, к плите вернулся. — Не сошлись характерами. А ты откуда про неё знаешь?»
«Имя где-то видела».
Мешал пасту. Спина прямая, плечи ровные. Ни одного лишнего движения. Как человек, привыкший к таким вопросам, уже заготовивший ответы.
Вера смотрела на его спину и знала — не головой, а под рёбрами, там где страх живёт, — что все тринадцать отвечали бы одно и то же.
«Мы расстались. Не сошлись характерами».
На шестьдесят шестой или шестьдесят седьмой день.
Все тринадцать.
***
Ночь. Шестьдесят седьмой день.
Не спала. Лежала, его дыхание слушала — ровное, как у человека с чистой совестью (бывает ли у них другое?). За окном дождь, мартовский, злой, с ледяной крошкой.
Ждала.
Чего — не знала. Или знала, но не могла назвать.
02:17.
Глеб встал.
Не проснулся — встал. Движение, как выключатель. Секунду спал; теперь сидит на краю, ноги на полу, голова опущена. Вера с закрытыми глазами смотрела сквозь ресницы.
Голову повернул.
К ней.
Медленно, как механизм по зубьям. Щёлк. Щёлк. Щёлк. Три хода — смотрит ей в лицо. Темнота. Глаз не видно, только впадины, два чёрных пятна на месте, где должны быть глаза.
Вера дышать перестала.
Минута. Две. Может, десять — время растянулось, как смола, как что-то вязкое, тягучее, мерзкое.
Потом он встал. Шлёп по паркету — босой идёт куда-то. Шлёп, шлёп. Коридор. Дверь в кабинет. Щелчок замка.
Гудение.
Оно было тихим, на грани слышимости, но Вера чувствовала его совсем иначе — не ушами, а кожей, позвоночником, кровью. Оно поднималось из пола, из фундамента, из-под земли, из какого-то подземелья, которого в доме не существует, и медленно, неумолимо заполняло квартиру, затапливая комнату за комнатой, как вода заполняет затонувший корабль.
Гудение прекратилось в 04:03.
Он вернулся. Лёг. Дыхание выровнялось почти сразу.
Вера лежала до рассвета. Не пошевелилась ни разу.
***
Утро. День шестьдесят седьмой. (Или восьмой? Она не считала, честно.) Солнце после дождя яркое, неожиданное, бьёт в окно. Глеб на кухне, жарит яичницу, что-то напевает.
Вера сидит за столом. Смотрит на свои руки. На ногти, пора стричь. На лак, полукровный серый, отслаивается по краям.
Решение пришло просто. Вдруг. Как вообще это может быть просто, но было.
Уйти.
Встать, собрать вещи, уйти. Без слов. Без попыток объяснить, потому что он это всё равно не поймёт. Паспорт, телефон, ту кофту, что вечно висит на спинке стула. И всё.
Пока Глеб возился в ванной, она запихнула в сумку паспорт, телефон, зарядку, кошелёк. Кофту оставила — чёрт с ней.
«На работу, — крикнула. — Пока».
«Пока, — ответил из ванной. — Вечером увидимся?»
«Да».
Нет.
Она вышла. Захлопнула дверь. Вызвала лифт. Двери открылись. Она зашла. Нажала кнопку.
И.
Потом — ничего. Вера потом пыталась вспомнить, вспомнить не смогла. Чёрный провал. Как будто её выключили и включили обратно. Она обнаружила себя на кухне. За тем же столом. В руках — кружка с кофе, горячая, дымит. Глеб сидит напротив и улыбается.
«Ты передумала?» — спрашивает.
«Что?..»
«На работу. Ты сказала, что идёшь на работу, потом вернулась. Сказала, что отгул возьмёшь. Помнишь?»
Вера посмотрела на телефон. 11:43. Три часа. Они испарились. Как будто их не было, и всё.
«Да. Отгул».
Глеб пьёт кофе. Солнце освещает его лицо. Просто лицо. Просто мужчина. Просто кухня, как всегда.
На стене — календарь.
Шестьдесят седьмой день.
Девять с половиной недель.
Вера вдруг думает: может, позвонить Ане? Лизе? Маше? Они тоже пытались уйти? У них тоже были провалы? Обнаруживали себя обратно, с кружкой кофе и потерянными часами?
Но они ведь все ушли. В итоге. Все тринадцать. Живы, в сетях, улыбаются на фотографиях. Значит, его это их отпустило.
Или их отпустили.
Вера поставила кружку на стол. Кофе был хороший. Глеб всегда варит хороший кофе.
Из кабинета — очень тихо, на самой границе слышимости — шло гудение.
Загрузка комментариев...