Лента контента

112 лет назад, 28 марта 1914 года, в моравском Брно-Жидениц родился мальчик, которому предстояло стать одним из самых неудобных писателей ХХ века. Неудобных — в хорошем смысле. В том смысле, что читаешь и думаешь: да как так вообще можно писать? И почему у меня так не получается?

Богумил Грабал. Имя звучит как название чего-то средневекового — замка, ордена, болезни. Но это просто человек, который в разные годы своей жизни работал клерком, страховым агентом, коммивояжёром, железнодорожником и — вот тут начинается самое интересное — упаковщиком старых книг под гидравлическим прессом. Прессовал книги. Буквально. За деньги.

И именно там, в подвальном цехе пражского предприятия по переработке макулатуры, где гидравлический пресс методично превращал в кубики Гегеля, Шиллера и случайно попавшие туда кулинарные книги, Грабал придумал своего Ганту — героя романа «Слишком громкая одиночность». Ганта тридцать пять лет прессует книги, но перед этим успевает их читать. Спасает. Прячет под пальто. Это, конечно, не буквальная автобиография — но ощущение, что автор пропустил всё через собственные руки, не покидает ни на секунду.

«Слишком громкая одиночность» — вот это да. Роман размером с рассказ, который при этом содержит больше идей, чем иная многотомная эпопея. Ганта пьёт. Много. С чувством. И при этом рассуждает о смысле культуры, о том, что книги нас спасают или не спасают, о том, как красота существует в самых неожиданных местах — в кубике из спрессованного «Фауста», например. Грабал здесь работает на грани сентиментальности; и каждый раз успевает отпрыгнуть. Как кот с горячей плиты — знакомо, быстро, с достоинством.

Но мировую известность ему принесло другое. «Поезда под строгим контролем» — небольшая повесть 1965 года о молодом железнодорожнике Милоше, который страдает от преждевременной эякуляции и немецкой оккупации примерно в равной мере. Звучит как плохая шутка. На самом деле это один из самых точных текстов о том, как человек становится человеком — через стыд, через неловкость, через поступок, который нельзя отменить. Иржи Менцель снял по этой вещи фильм, который в 1967 году получил «Оскар» за лучший иностранный фильм. Грабал к тому времени уже сидел в кабаке «У Золотого тигра» и, судя по всему, особо не удивился.

«У Золотого тигра» — это отдельная история. Пивная в самом центре Праги, где Грабал просиживал десятилетиями. Не «вдохновлялся» и не «наблюдал за народом» в духе плохих биографических справок. Просто сидел. Пил пиво. Разговаривал. В 1994 году сюда с неожиданным визитом нагрянул Билл Клинтон вместе с Вацлавом Гавелом — тот самый исторический момент, который потом растиражировали все газеты. Грабал сидел на своём обычном месте. Мерзкий холодок под рёбрами от встречи с президентом сверхдержавы — ну и что, пиво-то не остыло.

Третий кит его репутации — «Я обслуживал английского короля». Главный герой, официант-карьерист, хочет разбогатеть, добирается до вершины и теряет всё. Рассказано с таким количеством иронии, что поначалу не понимаешь: трагедия это или комедия? Потом понимаешь. И то, и другое. Грабал вообще не признавал жанровые перегородки — писал как дышал, длинными захлёбывающимися фразами, которые критики называли «пабением» (pábení — что-то вроде «трепотни», только возведённой в ранг искусства).

Пабение. Нарратор у Грабала не рассказывает историю — он её проживает прямо на ходу, отвлекается, забывает, вспоминает что-то совсем постороннее, потом возвращается. Читаешь — и кажется, что сидишь рядом с каким-то пожилым чехом, который заказал пиво и теперь не остановится до закрытия. Это не недостаток. Это особенность, которую можно либо полюбить, либо нет. Большинство читателей, судя по переводам на тридцать с лишним языков — полюбили.

При этом жизнь у него была не особенно гладкой. Первую книгу издал в сорок восемь лет. До этого — годами ходил в рукописях, самиздат, машинопись. Коммунистический режим его то терпел, то не терпел; он то уходил в самоцензуру, то писал в стол. Вот так и получается: человек с университетским дипломом юриста — да, Грабал окончил Пражский университет, об этом часто забывают — прессовал старые книги в подвале. Минут пять подумаешь об этом. Или десять. Или три — кто считал.

В феврале 1997 года он выпал из окна больничной палаты на пятом этаже. Официальная версия: кормил голубей и не удержался. Версия романтиков: уход, достойный его прозы — нелепый, трагический и немного абсурдный одновременно. Что из этого правда — неизвестно. Ему было восемьдесят два.

Сегодня ему исполнилось бы 112. Пражские пивные всё ещё стоят. «У Золотого тигра» всё ещё работает. Гидравлические прессы для макулатуры — тоже. Только Канта туда уже, наверное, не кладут. А жаль — именно это сочетание, грубая механика и нелепая красота, и было его главным литературным методом.

Двадцать девять лет назад из окна пражской больницы выпал человек, который всю жизнь писал о падениях — социальных, моральных, буквальных. Богумил Грабал кормил голубей на карнизе пятого этажа и не удержался. Или удержался, но решил, что хватит. Мы никогда не узнаем. И это, пожалуй, самый грабаловский финал из всех возможных — абсурдный, трагичный и почему-то смешной одновременно.

Писатель, который тридцать лет проработал на разных «непрестижных» работах — от упаковщика макулатуры до статиста в театре — и именно из этого мусора создал литературу, которую сегодня читают на сорока языках. Если вы думаете, что это история успеха в духе «из грязи в князи», то вы ничего не поняли про Грабала. Он никогда не хотел быть князем. Он хотел быть среди своих — пивных философов, неудачников с золотым сердцем и городских сумасшедших, которые видят мир яснее любого профессора.

«Слишком шумное одиночество» — роман о человеке, который тридцать пять лет прессует книги в макулатуру. Звучит как производственная драма из советского журнала? Как бы не так. Это история о том, как Ганця (так зовут героя) спасает книги из-под пресса, читает их запоем и постепенно сходит с ума от того количества мудрости, которое проходит через его руки. Грабал написал это, потому что сам работал на таком прессе. Он видел, как уничтожают Гёте и Канта, и думал: а что, если кто-то это всё впитывает? Что происходит с человеком, который становится кладбищем непрочитанных книг?

Ответ Грабала прост и ужасен: такой человек становится мудрее всех вокруг и абсолютно невыносим для общества. Ганця разговаривает цитатами, видит мышей как философских собеседников и в конце концов добровольно ложится под собственный пресс. Весёленькая история для семейного чтения, правда? Но почему-то после неё хочется жить. Грабал умел так — рассказать о смерти и отчаянии, а оставить тебя с ощущением, что существование имеет смысл.

«Поезда особого назначения» принесли ему мировую славу, когда Иржи Менцель снял по этой повести фильм и получил «Оскар» в 1968 году. История юного железнодорожника Милоша, который больше озабочен своей преждевременной эякуляцией, чем нацистской оккупацией Чехословакии. Звучит дико? Именно так и было задумано. Грабал показывает, что даже в самые страшные времена люди остаются людьми — со своими мелкими проблемами, стыдными желаниями и дурацкими мечтами. И это не цинизм, это сострадание высшего порядка.

Коммунисты Грабала то запрещали, то разрешали, то снова запрещали. Он подписал какую-то бумагу о лояльности режиму в семидесятых, и эмигрантская тусовка его за это осудила. Милан Кундера фыркал из Парижа. А Грабал продолжал сидеть в пражской пивной «У золотого тигра», пить пиво и рассказывать истории любому, кто готов слушать. Он не был героем, и он первый бы об этом сказал. Он был наблюдателем — человеком, который смотрит на мир с такой нежностью и иронией, что хочется плакать и смеяться одновременно.

«Я обслуживал английского короля» — роман о маленьком человеке с большими амбициями, который хочет стать миллионером и владельцем отеля. По пути он работает официантом, спит с немками во время оккупации, сидит в тюрьме при коммунистах и в конце концов обретает покой в полном одиночестве, ухаживая за горной дорогой. Это как если бы Форрест Гамп был написан человеком, который действительно понимает, как работает история и что она делает с людьми. Без сентиментальности, без морализаторства — просто жизнь во всей её абсурдной красоте.

Грабал писал так называемой «пабической» прозой — от слова «паб». Длинные предложения без точек, поток сознания, перескоки с темы на тему, как в разговоре подвыпившего человека, который вдруг начинает рассказывать о своей бабушке, а заканчивает теорией о происхождении Вселенной. Читать его поначалу трудно. Потом невозможно остановиться. Он затягивает тебя в свой мир, где всё связано со всем, где пивная кружка содержит столько же мудрости, сколько библиотека Конгресса.

Сегодня, спустя двадцать девять лет после его смерти, Грабал актуален как никогда. Мы живём в эпоху информационного мусора, и каждый из нас немного Ганця — пытается выудить что-то ценное из бесконечного потока контента, который проносится мимо. Мы все обслуживаем каких-то королей — алгоритмы, корпорации, социальные сети. И мы все едем в поездах особого назначения, не зная, куда они нас везут.

Грабал научил нас, что можно смеяться над катастрофой, не переставая её оплакивать. Что маленький человек — это не оскорбление, а описание человеческого состояния. Что книги, даже уничтоженные, продолжают жить в тех, кто их прочитал. И что выпасть из окна в восемьдесят два года, кормя голубей — это, возможно, не худший способ закончить историю.

Пойдите сегодня в ближайшую пивную, закажите светлого, и выпейте за человека, который превратил чешское пиво в философию, а философию — в литературу. Богумил Грабал этого заслуживает. А вы заслуживаете его книг.

Двадцать девять лет назад из окна пражской больницы выпал человек, который кормил голубей. По крайней мере, так гласит официальная версия. Богумилу Грабалу было 82 года, и он провёл жизнь так, как писал свои книги — хаотично, пьяно, гениально и с абсолютным презрением к тому, что о нём подумают приличные люди. Если вы никогда не читали Грабала, вы, вероятно, счастливый человек. Потому что после него смотреть на мир прежними глазами уже не получится.

Давайте начистоту: Грабал — это не тот писатель, которого проходят в школе и потом с облегчением забывают. Это писатель, который залезает вам под кожу где-то между третьей кружкой пива и четвёртой, и остаётся там навсегда, как татуировка, сделанная в юности по глупости, но которую вы ни за что не сведёте.

«Слишком шумное одиночество» — это история о человеке, который тридцать пять лет прессует макулатуру. Звучит как самый скучный синопсис в истории литературы, правда? Но Грабал делает из этого поэму о том, как знание спасает и уничтожает одновременно. Главный герой Гантя спасает книги из-под пресса, читает их, напивается, философствует и медленно сходит с ума от красоты, которую вынужден уничтожать. Это Сизиф, только вместо камня — тонны Гёте, Канта и порнографических журналов, спрессованных в аккуратные кубы. Если вы работали на нелюбимой работе хоть неделю, вы поймёте Гантю лучше, чем собственную мать.

«Поезда особого назначения» принесли Грабалу мировую славу благодаря фильму Иржи Менцеля, который получил «Оскар» в 1968 году. История о молодом железнодорожнике во время нацистской оккупации, который больше думает о сексе, чем о сопротивлении. Грабал умудрился написать антивоенный роман, в котором война — это фон для по-настоящему важных вещей: первой любви, первого унижения, первого взросления. Западные критики были в шоке. Как можно писать о Второй мировой без пафоса и надрыва? Оказывается, можно. И получается честнее, чем у тех, кто заламывает руки.

«Я обслуживал английского короля» — это уже совсем другая история. Официант Дитя, маленький человек с наполеоновскими амбициями, проходит через всю чехословацкую историю двадцатого века, оставаясь неизменно мелочным, смешным и трагически узнаваемым. Грабал не судит своего героя. Он просто показывает, как маленькие люди делают маленькие подлости и как из этих маленьких подлостей складывается большая история. Это больно. Это смешно. Это правда.

Грабал писал так называемым методом «потока сознания», но не в заумном джойсовском смысле. Его поток — это разговор подвыпившего дядьки в пивной, который вдруг начинает говорить вещи такой пронзительной точности, что ты забываешь о запахе пива и несвежих закусках. Он мог написать предложение на три страницы, и ты не замечал, где оно началось и где закончилось. Это не небрежность. Это высший пилотаж.

Коммунисты его то запрещали, то разрешали, то снова запрещали. Грабал подписал какие-то покаянные письма в семидесятых, за что его до сих пор попрекают чешские интеллектуалы. Но знаете что? Он был честен в своей слабости. Не строил из себя героя сопротивления. Просто хотел писать и пить пиво в любимой пивной «У золотого тигра». И писал. И пил. До самого конца.

Сегодня Грабала читают по всему миру, его книги переведены на десятки языков, а в Праге водят экскурсии по его любимым пивным. Ирония в том, что писатель, всю жизнь воспевавший маленьких людей и их маленькие радости, сам стал культурным брендом. Футболки с цитатами, открытки с портретом, именное пиво. Гантя из «Слишком шумного одиночества» оценил бы этот абсурд.

Но важно другое. Грабал научил нас, что великая литература не обязана быть серьёзной. Что можно писать о прессовщике макулатуры и официанте так, будто пишешь о королях и философах. Что юмор — это не побег от реальности, а способ смотреть ей в лицо, не отводя глаз. Что пиво и книги — это, возможно, всё, что нужно человеку для счастья. Или для качественного несчастья, что в его вселенной почти одно и то же.

Двадцать девять лет без Грабала. Он бы посмеялся над этой датой, заказал бы ещё одну кружку и рассказал историю о том, как однажды встретил в пивной говорящую мышь. И мы бы слушали, раскрыв рты, не зная — врёт он или нет. С Грабалом это было неважно. Важно было только то, как он это рассказывает.

Если вы ещё не читали его — начните со «Слишком шумного одиночества». Это займёт вечер и изменит то, как вы смотрите на книги, работу и одиночество. А потом выпейте пива. Грабал бы одобрил.