Лента контента

Кирилл удалил видео в четверг.

Это не помогло.

На счётчике было сорок семь тысяч двести тринадцать — помнит, потому что смотрел в момент нажатия. Красная кнопка, подтвердить, готово. Телефон на стол, экран вниз, выдохнул. Ну, конец, забили. Самообман какой-то. Ночью всё равно не спал, в семь утра первым делом — тикток. Видео на месте. Сорок девять тысяч.

Удалил снова.

И снова.

Н ещё раз. Но это потом, потом. Началось-то по-другому — было весело, даже смешно было, и вот с этого, кажется, нужно начинать. Только не хочется, понимаешь? Рассказывать об этом — как в чём-то признаваться, в грязном, в том, чего стыдно.

***

Лёша Козырев ходил в одних кроссовках целых три года. Nike Air Force. Когда-то белые; теперь — цвет как варёная сгущёнка, обтрепанные, с трещинами на подошве, швы расходились, если наступить неловко. Подделка с Садовода — это было видно издалека. Логотип чуть кривой, кожзам пузырился по сгибам (впрочем, это деталь), а стельки. Когда Лёша разувался в раздевалке перед физрой, запах стоял такой, что Наташка Филимонова — та самая, что потом будет волонтёром в приюте — просто встала и вышла в коридор. Просто так, молча, с таким лицом, будто в класс пустили крысу.

Кирилл снял первое видео. Или нет, вру — первым был Данила Мокров, но у Данилы двести подписчиков и монтаж из рук растёт. У Кирилла — три тысячи и нюх на тренды. Он снял Лёшу в столовке: крупный план кроссовок под столом, потом наезд на лицо. Лёша ел макароны с сосиской, не заметил камеру. Потом заметил. Улыбнулся.

Эта улыбка. Потом она снилась Кириллу, но это ещё потом.

Хэштег придумала Арина Волкова — та, что на биологии сидела впереди и листала тикток на переменах, как будто судьбу мира решала. #бомжЛёха. Залетел сразу. Сорок семь тысяч за неделю — для школьного аккаунта как лотерею выиграть. Комментарии сыпались, Кирилл скидывал видео дальше. И дальше. И дальше.

Лёша улыбался в камеру каждый раз. Спокойно, ровно, как для документального кино, а не для издёвки. Не прятался, не отворачивался, не к учителям не жаловался. Просто — улыбался.

Странная улыбка, если подумать. Не виноватая, не обиженная. Таких улыбок обычно не бывает у человека, которого травят. Была какая-то... терпеливость в ней. Как будто он ждал. Знал что-то. Ждал своей очереди.

Потом Лёша в школу не пришёл.

Класснаяиспугалась позвонила его матери. Болеет, сказала мать. Потом — не может. Потом вообще трубку не брала. Кирилл не думал об этом. Не было о чём думать — исчез и исчез. Хэштеги умирают, другие придумаются. Жизнь дальше.

А потом в школу пришла его мать.

***

Стояла в кабинете директора — Кирилл видел через стеклянную дверь, когда мимо проходил. Немолодая женщина, зелёная куртка с катышками, лицо как после недели без сна: не просто усталое — сплющенное, вмятое, как будто утюгом провели и все объёмы забрали.

Тетрадь держала.

Обычная школьная, в клетку, сорок восемь листов, зелёная обложка — за двенадцать рублей в каждом киоске. Мать нашла её под матрасом. Что там было — Кирилл узнал от Наташки, та — от Ольги Павловны, та читала через плечо директора.

Список.

Четырнадцать имён, почерк ровный, аккуратный. Напротив каждого — дата. Время. Минуты, секунды. До секунд включительно.

Фамилия Кирилла третьей.

17.09.2025, 12:47:33.

Он проверил. Открыл тикток, нашёл первое видео, посмотрел когда опубликовано. Семнадцатое сентября. Двенадцать сорок семь. Секунды платформа не показывает, но дата и минуты совпали. Совпали точно.

Проверил других — тех, которых смог вычислить. Данила, его первое видео. Арина, её комментарий с хэштегом. Наташка, её репост. Каждая дата. Каждое время — момент, когда включились в травлю. Когда нажали, когда написали, когда поделились.

Лёша записал всё.

Откуда он знал секунды — вот это не понял Кирилл. И решил не разбираться.

***

Месяц прошёл. Или три недели (кто считал). Лёша не вернулся. Хэштег умер, как умирают все хэштеги, просто перестал интересовать. Кирилл набрал ещё тысячу подписчиков на танцах, жизнь продолжилась, кроссовки забылись как дурной сон к обеду.

Потом в три часа ночи телефон включил музыку.

Проснулся от звука. Не громкого — тихого, как в соседней комнате колонку на минимум включили. Лежал не двигаясь, мозг полминуты пытался понять мелодию. Потом понял.

"Три дня дождя". "Демоны".

Знакомое. Из тиктока, из чужих сторис, из маршруток. Бит, голос, слова. Только Кирилл эту песню никогда не сохранял, не добавлял в плейлист, а телефон лежит на тумбочке с заблокированным экраном.

Взял телефон. Экран не горит. Никакого приложения, никакого будильника. Но музыка играет — тихо, из динамика, вибрирует в руках.

Нажал кнопку питания. Выключил. Вытащил зарядку.

Музыка играет дальше.

Три секунды держал мёртвый телефон в руках и слушал, как из этого чёрного куска стекла и пластика — из выключенного, мёртвого — сочится "...мои демоны со мной навечно...", и в голове пусто, как в метёном сарае, потому что объяснения просто нет.

Засунул под подушку. Громче стало.

Положил в ящик стола, закрыл, сверху учебники. Завернулся в одеяло. Дышал в ткань и слушал, как из-под учебников — едва слышно, но четко, без помех — голос про демонов, бит как метроном, как чьё-то сердцебиение. Большого. Терпеливого.

Выключилась в 4:17. Смотрел на будильник — зелёные цифры. 4:17. Тишина разом, как отрубили. И вспотел — спина, ладони, волосы.

Утром ничего. Никакой истории, никаких приложений.

Написал в групповой чат (не классный): "У кого-нибудь ночью телефон сам включал музыку?"

Данила ответил через сорок секунд: "Бро. У меня тоже. Три дня дождя?"

Арина: "Я думала — приснилось".

Семеро ответили в течение часа. Все одно: ночь, выключенный телефон, музыка. "Демоны". Все семеро из списка. Все четырнадцать.

***

На третью ночь оставил телефон на кухне, под кастрюлями, лёг в берушах.

Музыка из розетки.

Из розетки. Из дырок, из пластмассового корпуса — звук, тихий и ясный, как из маленького динамика. Та же песня, голос: "...мои демоны знают, где я сплю..." — эта строчка вросла в голову, как заноза, которую не видно, но которая ноет при каждом движении.

Встал. Подошёл. Присел, наклонил голову — ухо в десяти сантиметрах от пластмассы.

Дыхание.

Кто-то дышал за стеной. Ровно. Спокойно. Как тот, кто давно ждёт и не торопится. Вдох. Пауза. Выдох. И между ними — "...демоны..." почти шепот.

Отпрянул, затылком в тумбочку, до утра сидел на кровати, колени обхватив. Свет не выключал.

***

Данила перестал ходить на четвёртый день. Арина на пятый. Наташка пришла, но сидела с таким лицом, что классная отправила к психологу. Вышла ещё белей и на лестнице — быстро, шепотом, озираясь — сказала Кириллу:

— Я его вижу. В телефоне.

— Кого?

— Лёшу.

Кирилл хотел ответить "хватит гнать", но знал. Он тоже видел.

Не в реальности — на экране. Фронталка включается, там его комната, всё нормально, только на фоне... В дверном проёме, в отражении шкафа, в темноте за монитором — фигура. Не чёткая, не как в фильме про призраков. Просто человеческий силуэт, размытый, как будто двинулся в момент съёмки. Но Кирилл знал. По росту. По худым плечам. По тому, как стоит — ссутулившись, руки в карманах.

По кроссовкам.

Найк. Подделка. Трещины на подошве видны даже на экране.

Не оборачивался. Ни разу. Потому что знал: если обернусь — никого не будет. На экране — будет. И ближе.

С каждым днём ближе.

***

Пришёл к Лёше домой. Один. После школы. Пять вечера. Октябрь. Фонарь у подъезда мигает, как будто его кто-то трясёт.

Мать открыла. Зелёная куртка, глаза обращены вовнутрь, как у живого, но отсутствующего.

— Я из класса Лёши. Голос сел на первом слове. — Можно его...

— Он не выходит. Третий месяц. Еду под дверь ставлю.

— Он...

— Музыка каждую ночь. Одна. Всю ночь.

Держался за косяк, смотрел в коридор: тёмный, узкий, обои в цветочек, вешалка с курткой, в конце — дверь. Белая. Закрытая.

Из-за двери — едва слышно, на краю слышимости — музыка.

"Три дня дождя".

И дыхание. Ровное, спокойное, терпеливое.

— Лёша, — позвал. Голос не слушался. — Это Кирилл. Из класса.

Музыка стихла.

Тишина.

Потом из-за двери — чётко, ясно, спокойным голосом:

— Я знаю. Ты третий.

Третий в списке.

Бежал из подъезда — не попал ногой в ступеньку, расшиб коленку. Вечером удалил тикток. Все видео. Аккаунт целиком. Разбил телефон молотком на балконе.

Не помогло.

Музыка из разбитого телефона. Из осколков, из платы, из мёртвых кусков в мусорном ведре под картофельными очистками. Тихо. Терпеливо. "...мои демоны..." просочилось сквозь отходы, сквозь стекло, сквозь пластик, в голову.

***

Прошёл год.

Все четырнадцать перевелись из школы. Все. В разные школы, разные районы, двое уехали из города. Данила в клинике две недели — нервы, бессонница, что-то вроде того. Арина бросила тикток, волонтёр в приюте.

Сам Кирилл сменил всё — школу, номер, аккаунты.

Музыка больше не играет. Фигуру на экране не видел с декабря.

Но.

Иногда — ночью, когда дом затихает и остаётся только гул холодильника — слышит дыхание. Не из розетки, не из телефона. Изнутри. Где-то между рёбрами. Ровное, спокойное, терпеливое дыхание того, кто ждёт и не спешит.

И улыбку.

Не видит — чувствует. Ту самую, терпеливую, из видео. Улыбку того, кто знает что-то, чего не знаешь ты.

Не узнал, что в тетради в конце. Наташка говорила — после списка была фраза. Написана крупнее.

"Они услышат".

Кирилл слышит.

Каждую ночь.

Полвторого ночи. Может, без четверти два — экран светит мутно, Redmi на миллион лет, мамин, она как-то его нашла и подарила мне, когда себе новый в рассрочку взяла. Циферблат разобрать нереально.

Дима лежал под одеялом. Одеяло—ватное, бабушкино, давящее и пахнущее чем-то затхлым из шкафа. Жарко там, но это как... ну, как капсула какая-то. Безопаснее.

Шестнадцать.

Возраст, когда ты уверен, что хитрее всех вместе взятых.

На пиратском сайте (там сериалы, которые в кинотеатре ждать скучно) выскочил баннер. Обычный, кислотно-розовый, обещающий то, о чём в шестнадцать думаешь чаще, чем дышишь. «Горячие девушки рядом с тобой.» Он кликнул. Не потому что поверил — какой идиот верит в такое. Просто... щёлкнул пальцем.

Сайт вышел минималистичным. Чёрный фон, одно окошко, текст: «Разрешить доступ к камере для верификации возраста».

Нужно было закрыть. Честно говоря, надо было в этот момент.

Нажать крестик, вздохнуть облегчённо, включить YouTube и забыть про это дело. Вместо этого Дима нажал «Разрешить». Зелёный огонёк возле фронтальной камеры мигнул и загорелся. Крошечный, как зрачок какого-нибудь насекомого.

Экран потемнел.

Не просто гаснет, а именно почернел—как будто с той стороны кто-то ладонью прикрыл. Секунд пять ничего. И вот—текст. Белый, на чёрном, никакой красивости, никакого логотипа. Как СМСка от... неизвестно от кого.

«Привет, Дима.»

Он прочитал два раза. Потом ещё раз. Потому что может быть? Может быть, у всех «Дим» так пишут. Может, просто шаблон, какая-то мошенническая рассылка.

«Я знаю твою школу. Гимназия №14. Я знаю, где ты сидишь. Второй ряд, у окна. У тебя 24 часа. 50 000 рублей на карту. Или видео увидят все.»

Потом—видео. Семь секунд максимум. Он, Дима, под одеялом, лицо светит от экрана снизу, и выражение лица... хотелось бы провалиться в кровать, сквозь пол, в подвал, неважно куда.

Он выключил телефон. Не просто заблокировал—выключил, зажав кнопку, дождался вибрации. Положил экраном вниз на простыню. Лежал.

В наушнике (левый сдох ещё в октябре, правый держится) играл Face. «Мой калашников». Песня закончилась, и в тишине слышно, как на кухне часы тикают. Мерно. Тупо. Как капает неисправный кран. Мамы нет—смена, работа, смена до семи.

Он не заплакал. В шестнадцать не плачут; лежат, как мешок цемента где-то на стройке, пялятся в потолок, и потолок—низкий, хрущёвский—давит назад, в череп.

Пятьдесят тысяч.

Месячная зарплата мамы. Или полтора месяца—он точно не знает, она никогда не говорит, и спрашивать про деньги... это всё равно что трогать ожог. Все понимают, что больно. Никто не трогает.

Утро. Дима пошёл в школу. Сидел за партой—второй ряд, у окна, всё как написано было—и смотрел на одноклассников. Лёха переписывает химию. Маша грызёт ногти. Серёга жует. Они знают? Пока нет? А к завтра?

Физичка говорила про трение. Трение, мол, это когда одна поверхность сопротивляется другой. Дима написал в тетрадь «сопротивление» и всё. Ручка не двигается дальше.

Телефон жгёт ногу через карман. На перемене—туалет, кабинка, замок болтается, пришлось коленом дверь держать—открыл почту. Ту самую, которую завёл для ВКонтакте в двенадцать лет, пароль qwerty123 (оригинально, да?).

«Осталось 16 часов, Дима. Номер карты ниже.»

Погуглил «что делать если шантажируют в интернете». Первое—памятка МВД. Второе—форум. Мужик с похожей историей. Комментарии: «попал, бро», «плати и не факт что удалят», «у меня друг попал так же и...» Дальше читать не смог.

Закрыл браузер.

Мысли приходили обрывками. Позвонить маме—и что сказать? Рассказать Серёге—а вдруг? Нет. Написать в полицию—онлайн там форма есть—но что писать? «Здравствуйте, мне шестнадцать, я зашёл на сайт и меня сняли»? Это звучит...

Вечер. Он открыл мамин кошелёк. Не чтобы брать. Просто посмотреть. Две тысячные, мелочь, чек из магазина. Карта Сбера. Пин знает—1987, мамин год рождения, видел, как она набирает. Баланс проверять не стал. Не смог. Закрыл кошелёк, задвинул в ящик.

Ночь. Одеяло, ватное, капсула, тяжесть. Телефон на тумбочке экраном вниз. Зелёный огонёк? Не горит. Или горит? Дима перевернул. Экран мёртвый. Камеру заклеил пластырем—белым, из аптечки, прижал ногтем так, чтобы прочно. Вот. Безопасно.

Лёг.

Часы на кухне тикают. Двадцать три часа прошло. Остался один.

На третий день—считать легко, каждый час, как жвачка на подошве, тянется—Дима подошёл к маме. Она жарила яичницу. Масло стреляет на плиту, кухня пахнет утром, жарким и нормальным, и это было настолько... настолько обычным, что он чуть не развернулся.

— Мам. Мне нужны деньги. На экскурсию.

Мама обернулась. В руке лопатка.

— Сколько?

— Пятьдесят тысяч.

Лопатка замёрла. Масло выстрелило, попало маме на запястье—она дёрнулась, сунула под воду, зашипела. Потом посмотрела на Диму, мокрой рукой убирая волосы, и он понял: она всё поняла. Не что именно, но что это не экскурсия.

— Дим.

— Что.

— Какие пятьдесят тысяч?

Яичница горит. Мама выключила плиту, села за стол. Стул скрипнул—в хрущёвке всё скрипит: стены, двери, фундамент, жизнь.

— Сядь.

Он сел. Рассказал. Не всё—язык не слушается—но достаточно. Баннер. Камера. Текст. Карта. Двадцать четыре часа, которые уже давно кончились.

Мама слушала. На лице—ничего. Ни злости. Ни разочарования. Никакого выражения. Как экран, на котором страница не загрузилась.

Потом она забрала телефон. Выключила. Взяла свой, набрала номер. Голос ровный, чужой, деловой—как на работе.

— Добрый день. Я хотела бы подать заявление. Шантаж. Да. Несовершеннолетний. Да.

Дима сидит за кухонным столом, яичница воняет горелым, часы тикают, а мама говорит в трубку взрослые слова—«несовершеннолетний», «заявление», «фиксация»—и он внезапно чувствует себя не шестнадцатилетним. Двенадцатилетним. Маленьким, тупым, с мокрыми ладонями и чувством вины за чужой самокат.

Можно было бы думать, что на этом конец. Мама разберётся, полиция разберётся, всё будет нормально...

Ночью—четвёртой—телефон в другой комнате. Мама забрала (и правильно). Дима лежит под одеялом, в темноте, и слушает часы.

Тик. Тик. Тик.

Потом часы остановились.

Заметил не сразу. Просто тишина... сгустилась. Стала плотнее. Как будто кто-то медленно заливает её в квартиру—из невидимого крана—и она поднимается, поднимается, добирается до стен.

Дима сел.

Темнота в хрущёвке—это отдельный вид темноты. Фонарь за окном кидает рыжую полоску на потолок, дрожащую, нервную. Контур шкафа. Стул с одеждой, каждую ночь похож на согбенного человека, и каждую ночь Дима об этом забывает и пугается.

На тумбочке—ничего. Телефона нет.

Но зелёный огонёк горит.

Маленький, тусклый, на уровне глаз. На шкафу? На полке? Дима моргнул—огонёк не исчез. Как зрачок. Тот самый зрачок насекомого.

Встал. Линолеум холодный под ногами—холодный всегда, даже в июле, когда жара за окном. Подошёл к шкафу. Огонёк потух.

Включил свет. Лампочка мигнула, загорелась. На полке—учебники, пластмассовый трансформер из третьего класса, пыль. Ничего зелёного. Ничего живого.

Выключил свет. Лёг. Закрыл глаза.

Зелёный.

Горит под веками. Точка, маленькая, яркая—там, внутри, за закрытыми веками. Моргнул—не уходит. Зажмурился—ярче. Открыл—темнота, ничего. Закрыл—вот он, спокойный, ровный, как индикатор камеры.

Дима лежит и смотрит на свет, которого нет снаружи.

И свет смотрит на него в ответ.

Часы на кухне затикали. Быстро, суетливо—тик-тик-тик-тик—как будто нагоняют пропущенное. Потом замолчали.

В подъезде кто-то поднимается по лестнице. Медленно. Ступенька—пауза—ступенька. Их этаж четвёртый. Шагов хватило бы на четыре пролёта. Но шаги не остановились на четвёртом.

На пятом—тоже.

Их дом—пятиэтажка.

Шестой этаж. Седьмой. Восьмой. Ступеньки гудят, гулко, как удар по чему-то пустому внутри.

Дима натянул одеяло на голову. Ватное, тяжёлое, бабушкино.

Капсула.

Шаги остановились.

Тишина—густая, налитая до краёв, почти осязаемая.

Потом—щёлк. Замок входной двери. Их двери. Той, что через стену.

Зелёный огонёк под веками мигнул.

Два раза.

Как будто кто-то по ту сторону—какую сторону?—моргнул в ответ.

Час ночи. Дима открыл Телеграм. Не в надежде на сообщения — их не будет, это было ясно как день. Просто лежал в кровати и не спалось, и пальцы сами потянулись к приложению. Бессонница. Третья подряд, может быть, или четвёртая — давно уже не ведёт счёта.

Чат «9-Б Движ» висел сверху, как всегда. Сто сорок три непрочитанных, вот это да. Кирилл опять завалил мемами до полуночи, Лёха — голосовые, три минуты каждое (на двойной скорости слушать, конечно, иначе убьёшь себя), да и то голос рвёт барабанные перепонки.

Пролистал. Ерунда обычная: кто там контрольную списал, кто в кого влюблён, кто тупой. Стандартный набор, скучный, предсказуемый.

Потом — привычное. Мемы про Славика.

Славик Пеньков. Рыжий парень, в принципе, и полный, и какой-то сгорбленный всегда. На последней парте сидел, руку не поднимал никогда. Может, и знал ответы — Дима даже уверен был, что Славик знал половину класса лучше, — просто не поднимал. Втягивал голову в плечи, молчал, смотрел в тетрадь, как в святое.

«Жирный опять жрал на уроке» — это Кирилл.
«Рыжий рыжий конопатый» — Лёха с тремя смеющимися эмодзи, как расписка.
Фотография. Славик, со спины, урок физры. Кто-то нарисовал ему хвост. Свинячий — другого образца фантазия не предусмотрела.

Лайки? Нет. Репосты? Нет. А молчал, да. Это важно, хотя тогда он так не думал.

Славик, между прочим, состоял в чате. Его аватарка — серый квадратик, дефолт, — висела в списке. Два года в классе, а писал ни разу. Ни одного сообщения. Даже «привет» себе не позволил.

А потом вообще исчез.

Классная сказала — перевёлся, семейные там дела, закрывайте тему, открывайте учебники на сто двенадцать.

Кирилл в чат: «Жирный сбежал». Шестнадцать лайков. Рекорд по меркам класса.

Дима нажал семнадцатый.

Это было давно. Три недели назад. Может, чуть больше.

***

Час ночи. Дима смотрит на экран.

Под аватаркой Славика — тот самый серый дефолтный квадрат, — маленькая надпись появилась. «Печатает...» Три точки, пульсирующие, мерные, ритмичные. Будто сердцебиение.

Моргнул. Посмотрел снова. Точки не исчезли. Кто-то — вот прямо сейчас, на другой стороне, может, в другом районе, может, гораздо ближе — набирает текст.

Славик Пеньков печатает в час семь минут ночи.

Первая реакция — нормальная, просто бытовая. Человек не спит, решил что-то написать, подумаешь, бывает же, никто же не запрещает.

Ждал. Минуту. Две. Пять. Может, шесть.

«Печатает...»

Ничего. Сообщение как в воду упало. Славик набирает и набирает, или кто-то с его профиля, или это какой-то глюк Телеграма — бесконечно, как пластинка заевшая, и Дима закрыл чат, открыл Ютуб, посмотрел какую-то муть, не запомнил что. Минут через двадцать вернулся.

«Печатает...»

Выключил телефон. Уснул, или казалось, что уснул — утром ощущение было, что ночь длилась максимум десять минут.

***

На перемене в школе рассказал Лёхе. Так, вскользь, особо не акцентируя. Лёха взял телефон, открыл чат, глянул.

— Никого не печатает, — сказал он и сунул телефон обратно. — Приснилось тебе.

Может, и правда приснилось.

Но вечером повторилось. Ровно в час ночи, как по графику какому-то. Серый квадрат. «Печатает...» И тишина, ничего, ноль сообщений. Просто пустое обещание текста, который никогда не придёт.

Дима сделал скриншот. Отправил в чат класса. «Пацаны, это мне глюк или Пеньков реально что-то пишет?»

До утра — ни звука. Потом Кирилл: «Бро, ты сидишь в часу ночи и смотришь в телефон? Лечись, серьёзно».

Четыре смеющихся эмодзи. Вопрос закрыт, дальше не интересно.

***

На третью ночь Дима решился. Написал Славику в личку. Не в групповой чат — лично, в ДМ. Никогда раньше он ему не писал, и диалог был пуст, совсем чистый, как чистая страница в тетради.

«Славик, привет. Это Дима из 9-Б. Ты что-то печатаешь в чате?»

Отправил. Одна галочка. Две галочки. Синие — прочитано.

Славик прочитал мгновенно. Час двадцать ночи. И статус переключился — знакомый: «Печатает...»

Дима лежал с телефоном на подушке, экран не гасил. Минута прошла. Пять. Десять. Полчаса. И где-то между полночью и полночью-тридцать Дима проваливался в сон, и последнее, что он видел перед глазами, — три точки, пульсирующие, вечные.

Утром. Сообщение не пришло.

Но в диалоге что-то изменилось.

Его собственное «Ты что-то печатаешь?» стояло на месте. А под ним, вместо текста, — фотография.

Дима смотрел и не сразу разобрал, что. Тёмное, зернистое, ночное, снято на паршивую камеру. Потом понял.

Его комната. Снятая из-за окна. Он видел кровать, подушку, свой силуэт под одеялом, телефон у лица — яркое пятно в темноте.

Фотография была с прошлой ночи. Когда он ждал ответа, лежал, смотрел в экран.

***

Дима не пошёл в школу. Остался дома, шторы задёрнул плотно, щелей не оставил. Ерунда. Просто ерунда какая-то. Тупой пранк, фотошоп, розыгрыш от подростка-хулигана, у которого слишком много свободного времени. Славик, тот самый забитый, молчаливый, вот решил пошутить над классом. Смешно. Да нет, не смешно, конечно.

Телефон вибрировал. Чат.

Кирилл: «Кто-нибудь получал от Пенькова фотографии?»

Лёха: «Какие фотографии?»

Кирилл скинул скриншот. Зернистая фотография — Кирилл в своей комнате, за компьютером, снято через стекло окна, на стекле мутная полоса (дождь или чей-то палец, не разобрать).

Кирилл живёт на пятом этаже.

Лёха: «Фотошоп»
Кирилл: «Не фотошоп»
Лёха: «Откуда он может знать, где ты живёшь?»
Кирилл: «Два года в одном классе сидел, вот откуда»
Лёха: «Он же перевёлся»
Кирилл: «Ну вот и»

Пауза. Минуты на три. Для школьного чата — целая вечность.

Лёха: «Я ему напишу»

И опять молчание.

Лёха: «Он печатает. Минут пять уже печатает, не отправляет ничего»

Потом:

Лёха: «Пацаны»
Лёха: «Он прислал фотку»
Лёха: «Мой коридор. Изнутри. Из дома»

***

Кирилл позвонил в десять вечера. Голос нормальный, только быстрый, спешный, слова слипаются друг с другом.

— Номер пробил. Симка не активна с января. Оператор говорит — номер свободен, можешь купить.

— Ну и что? — Дима старается звучать спокойно, но внутри ворочается что-то тяжёлое, мокрое, как мешок с песком после дождя, холодный и липкий.

— То есть аккаунт существует. А номера — нет. Симки нет. Может, и телефона нет. Тогда кто пишет, Дим? Кто?

Дима ответить не может.

— Я его заблокировал, — говорит Кирилл дальше. — Удалил чат, кикнул из группы. Всё, человека нет — проблемы нет.

Знакомо. Очень знакомо.

***

В два ночи — звонок. Уведомление. Телеграм. Чат класса.

Сообщение от Кирилла: «Почему он снова в группе?»

Дима открывает список участников. Славик Пеньков. Серый квадрат. Висит в списке. Как и прежде.

И под ним:

«Печатает...»

Кирилл: «Я его удалял»
Кирилл: «Я УДАЛЯЛ его три раза»
Кирилл: «Я удалял»

Лёха: «Через поддержку блокируйте аккаунт»

И тогда — первое сообщение. За два года. Первое и последнее.

Список. Нумерованный, как на контрольной, как ответы в столбик:

1. Кирилл
2. Лёха
3. Настя
4. Дима
5. Марк
...

Двадцать три имена. Весь класс, в сборе. Все, кто лайкал, кто репостил, кто смеялся, кто молчал. Все.

Потом строка:

«Я не печатал. Я считал.»

***

Суббота. Март. Слякоть. Дима поехал к школе. Сам не понимает почему. Пусто, конечно, двери закрыты, на заборе мокнет объявление о собрании.

Обошёл здание со стороны чёрного входа — того, которым только уборщицы пользуются. Дверь. Приоткрыта. Не взломана, просто не закрыта, щель в ладонь шириной.

Он не заходил.

Стоял на дворе школьном и смотрел на окна компьютерного класса. Третий этаж. Свет не горит. Мониторы не работают. Но на одном — он точно видел, он мог бы и клянутся, — что-то двигалось. Не фигура. Текст. Строка, бежащая, которую он не разобрать с такого расстояния, но точно знает, что там.

«Печатает...»

Телефон в кармане вибрировал. Дима не достал. Знал, что увидит.

Развернулся и пошёл. Быстро. Не оглядываясь.

Но на полпути — всё-таки достал телефон. Не удержался. Одно непрочитанное сообщение. От Славика. В личном диалоге.

Фотография.

Дима. Со спины. На школьном дворе. Смотрит на окна третьего этажа.

Снято сверху. Из окна третьего этажа.

И под фотографией:

«Я тебя вычеркну. Ты молчал. Остальные — нет.»

Статус: «Был в сети только что».

***

Бежал. Не помнит когда начал. Где-то между школой и домом ноги сами перешли на бег, и он не останавливался, пока входную дверь не захлопнул. Замок. Цепочка. Щеколда, ржавая, годы три не используется.

Стоял в прихожей, дышал как загнанный.

Телефон молчал. Ни уведомлений, ни вибрации. Обычная суббота.

Открыл чат «9-Б Движ».

Участников: двадцать два.

Славика нет. Ни аватарки, ни серого квадрата, ни имени. Чистая историческая справедливость. Будто его никогда не добавляли.

Последний в чате — Кирилл, ночное: «Я удалял».

Но Кирилл не в сети. Статус: «Был в сети вчера в 02:14».

Лёха — «Был в сети вчера в 02:17».

Настя — «Был в сети вчера в 02:19».

Дима набрал Кириллу. Гудки. Много гудков. Никто. Лёхе. Гудки. Лёша не берёт. Насте — длинный гудок, потом робот-ответчик.

Сел прямо в прихожей, на пол. Март. Суббота. За стеной соседи смотрят телевизор — голос ведущего, что-то про кулинарию, смех, всё нормально.

Телефон издал звук.

Одно уведомление. Телеграм. Личные сообщения. Контакт без имени, без аватарки. Просто номер, которого не существует.

«Я тебя вычеркнул.»

И ниже:

«Не оглядывайся.»

Дима сидит в прихожей, спиной прижался к двери. За стеной бубнит телевизор, всё спокойно, всё обычно. Но позади — в тёмном коридоре, что ведёт в комнаты, — слышны звуки. Клавиши. Ритмичные, мерные, без пауз, как три пульсирующие точки.