Лента контента

В два часа ночи в чате 9Б появилось голосовое.

Кто отправил — не разберёшь. Аватарка серая, дефолтная. Имя пусто. Телеграм иногда так глючит, когда человек аккаунт удалит и заново заведёт. Обычное дело. Тридцать секунд звука.

Настя Воронцова не спала — сидела в тиктоке, смотрела какую-то корейскую косметику (или там маски для лица? она потом не помнила толком). Уведомление вспыхнуло, она тыкнула.

Сначала просто шум. Будто микрофон к ткани прижали, и ткань дышит; хррр, хррр. Потом дыхание. Ровное. Медленное. Не запыхавшееся, не как у испуганного — спокойное, совсем спокойное, как у человека, который уже давно стоит и ждёт, и ему вообще неважно, скоро ли начнётся.

А потом голос.

Настя потом клялась — это был Серёжа Комаров, тот самый, перевёлся в октябре. Лёха Дунаев готов был спорить — трудовик Палыч. Димка вообще сказал, что это его бабушка, умершая в августе. Двадцать шесть человек в чате — двадцать шесть голосов, каждому свой.

Но все, без исключения, говорили об одном: голос выдыхал их имена.

Не говорил. Выдыхал. Представь: прижался кто-то губами к самому уху, к барабанной перепонке, и отпустил имя вместе с воздухом. Настя рассказывала, что ухо даже стало мокро; она вытерла пальцем и только потом сообразила, что слушала это через громкоговоритель, через динамик телефона. Мозг работает странно.

* * *

Ольга Петровна, классная, увидела голосовое в семь утра. Телефон стоял на зарядке в коридоре и сам, самостоятельно, засветился экраном. Она помнила точно, абсолютно точно, что отключила уведомления на ночь. Точно помнила. Ну... почти. Может, забыла, понедельник же.

Прослушала.

Тишина. Просто тишина. Тридцать секунд чистой, девственной тишины. Ни дыхания, ни шороха — вообще ничего. Перемотала, прибавила громкость на максимум; нету ничего. Написала в чат: «Ребята, это не смешно. Кто отправил — удалите, ладно».

Никто не ответил.

Она решила списать это на утро понедельника. Пошла кофе варить. Кофе получился странный, кстати. Горький, хотя она клала две ложки сахара или не клала, или клала но забыла, или в жизнь пошла после варки — кто помнит. Понедельник.

В школу к первому уроку пришли четверо.

Димка Горин. Аня Прохорова. Саша Беликов. Маша Тёмникова. Четверо из двадцати шести. Остальные — спали, болеют, у кого температура 37,1 поднялась. Родители писали одно и то же, копируй-вставляй: «Сегодня не придет, плохо себя чувствует.» Ольга Петровна пересчитала. Двадцать два одинаковых сообщения за сорок минут. Ровно одно в две минуты. Странно.

Четверо, которые пришли, выглядели как люди, которые не слышали голосового. Потому что не слышали. Димка заряжал телефон в другой комнате. Аня на принципе не читает чаты после одиннадцати. Саша уронил телефон в ванну вечером. Маша сказала, что слушала, но ничего не услышала. Как Ольга Петровна. Только тишина.

«Ты точно-точно ничего не услышала?» — спросил Димка на перемене.

«Тишину услышала.»

«И... всё?»

Маша подумала. Потом: «Тишина была... тёплая. Знаешь, как когда уши закроешь ладонями и кровь свою слышишь? Вот такая же. Только — не своя.»

Димка решил, что Маша выделывается. Маша вообще любила выделываться.

* * *

К обеду выяснились подробности.

Лёша позвонил Димке с домашнего телефона — мобильник не включается. Просто не включается, хотя заряжен полностью. Экран чёрный, на ощупь тёплый, как живот спящей кошки. Лёша сказал, что после голосового глаза не закрываются.

«Почему?»

«Когда закрываю — комната видна.»

«Какая?»

«Своя. Но в ней кто-то есть. За шкафом стоит. Я не вижу кто это. Но он видит.»

Настя написала с маминого телефона. Голосовое длинное, восемь минут. Говорит быстро, слова глотает. Суть: она переслушала голосовое из чата раз пятнадцать, разбирала его, и к седьмому разу голос стал говорить уже не её имя. Адрес. Её адрес. Улица, дом, дверь. А ближе к пятнадцатому разу — номер квартиры, этаж и: дверь не заперта.

Настя проверила. Дверь была заперта на оба замка, на цепочку, на щеколду. Мама запирала вечером, она видела.

Но на коврике перед дверью, со стороны квартиры, лежал отпечаток. Мокрый. Ступни. Левой.

* * *

Ольга Петровна дозвонилась до Тамары Ивановны, до завуча.

«Тамара, это может быть какая-то шутка?»

«Оля, дети дурачатся. Не сходи с ума.»

Пауза.

«А ты само сообщение видишь в чате?»

Ольга Петровна открыла чат.

Голосовое исчезло.

Не удалено. Исчезло. В чате не было пустого места, где оно стояло. Сообщения идут подряд: последнее от Лёхи в 23:47 (ссылка на мем какой-то) и утренние вопросы про школу. Как будто ничего и не было.

Она листала туда-сюда. Открыла поиск. Ничего.

«Ты пересылала мне это голосовое?» — позвонила Насте.

«Да. Димке отправила.»

«Оно у тебя в пересланных есть?»

Долгая пауза. Потом:

«Нет. Его тут нету. Там пусто.»

Ещё пауза. Дольше.

«Ольга Петровна, нет, стоп. Тут ещё голосовое. От меня к себе. Я себе отправила голосовое, но я же не отправляла.»

«Не слушай его.»

«Я уже.»

«Что там?»

«Я. Мой голос. Я говорю: она за мной стоит. Ольга Петровна, это же я, но я этого не говорила.»

Связь оборвалась. Не гудки, не «абонент недоступен» — просто тишина. Та самая, про которую говорила Маша. Тёплая.

* * *

Вечером Ольга Петровна сидела на кухне.

В школьном чате ожил счётчик участников. Двадцать шесть. Двадцать пять. Двадцать четыре. Они не выходили из чата. Они исчезали. Имена просто стирались, как будто их никогда и не добавляли. Каждые десять минут — раз, и минус один человек.

Она начала звонить.

Лёха не отвечает. Настя — номер не существует. Димка взял трубку.

«Ольга Петровна? Вы слышите?»

И замолчал.

Слышит. В трубке дыхание. Спокойное. Медленное. Как у человека, который давно ждёт и давно привык ждать.

На фоне — еле-еле, почти не слышно — музыка. Мелодия. Знакомая. Откуда-то... она не может вспомнить. Грустная, с гитарой, про что-то холодное или про батареи, кажется. Она эту песню знает. Точно знает.

«Димка?»

Счётчик: двадцать три.

«Димка, ты дома?»

Тишина. Дыхание. Музыка.

Двадцать два.

Она бросила трубку. Руки трясутся. На столе кофе остыл давно, она его не трогала. За окном фонарик мигнул; по двору прошла кошка — чёрная, тощая, деловая — остановилась, вверх посмотрела на её окно и ушла.

Телефон на столе загорелся сам.

В чате 9Б — голосовое. Тридцать секунд. Серая аватарка. Пустое имя. Участников: два. Она и — кто-то ещё.

Ольга Петровна смотрела на экран. Палец завис над кнопкой воспроизведения. Она знала, что не надо слушать. Знала как знаешь, что красный свет переходить нельзя, что к обрыву подходить нельзя, что дверь, которая открылась сама, — это не приглашение, это предупреждение.

Но в два часа ночи, одна на кухне, в гулкой тишине панельной девятиэтажки — она нажала.

И услышала себя.

«Оля, — сказал голос, совсем ласково, совсем ласково, — не оборачивайся.»

Участников: один.

И потом — ноль.

Час ночи. Дима открыл Телеграм. Не в надежде на сообщения — их не будет, это было ясно как день. Просто лежал в кровати и не спалось, и пальцы сами потянулись к приложению. Бессонница. Третья подряд, может быть, или четвёртая — давно уже не ведёт счёта.

Чат «9-Б Движ» висел сверху, как всегда. Сто сорок три непрочитанных, вот это да. Кирилл опять завалил мемами до полуночи, Лёха — голосовые, три минуты каждое (на двойной скорости слушать, конечно, иначе убьёшь себя), да и то голос рвёт барабанные перепонки.

Пролистал. Ерунда обычная: кто там контрольную списал, кто в кого влюблён, кто тупой. Стандартный набор, скучный, предсказуемый.

Потом — привычное. Мемы про Славика.

Славик Пеньков. Рыжий парень, в принципе, и полный, и какой-то сгорбленный всегда. На последней парте сидел, руку не поднимал никогда. Может, и знал ответы — Дима даже уверен был, что Славик знал половину класса лучше, — просто не поднимал. Втягивал голову в плечи, молчал, смотрел в тетрадь, как в святое.

«Жирный опять жрал на уроке» — это Кирилл.
«Рыжий рыжий конопатый» — Лёха с тремя смеющимися эмодзи, как расписка.
Фотография. Славик, со спины, урок физры. Кто-то нарисовал ему хвост. Свинячий — другого образца фантазия не предусмотрела.

Лайки? Нет. Репосты? Нет. А молчал, да. Это важно, хотя тогда он так не думал.

Славик, между прочим, состоял в чате. Его аватарка — серый квадратик, дефолт, — висела в списке. Два года в классе, а писал ни разу. Ни одного сообщения. Даже «привет» себе не позволил.

А потом вообще исчез.

Классная сказала — перевёлся, семейные там дела, закрывайте тему, открывайте учебники на сто двенадцать.

Кирилл в чат: «Жирный сбежал». Шестнадцать лайков. Рекорд по меркам класса.

Дима нажал семнадцатый.

Это было давно. Три недели назад. Может, чуть больше.

***

Час ночи. Дима смотрит на экран.

Под аватаркой Славика — тот самый серый дефолтный квадрат, — маленькая надпись появилась. «Печатает...» Три точки, пульсирующие, мерные, ритмичные. Будто сердцебиение.

Моргнул. Посмотрел снова. Точки не исчезли. Кто-то — вот прямо сейчас, на другой стороне, может, в другом районе, может, гораздо ближе — набирает текст.

Славик Пеньков печатает в час семь минут ночи.

Первая реакция — нормальная, просто бытовая. Человек не спит, решил что-то написать, подумаешь, бывает же, никто же не запрещает.

Ждал. Минуту. Две. Пять. Может, шесть.

«Печатает...»

Ничего. Сообщение как в воду упало. Славик набирает и набирает, или кто-то с его профиля, или это какой-то глюк Телеграма — бесконечно, как пластинка заевшая, и Дима закрыл чат, открыл Ютуб, посмотрел какую-то муть, не запомнил что. Минут через двадцать вернулся.

«Печатает...»

Выключил телефон. Уснул, или казалось, что уснул — утром ощущение было, что ночь длилась максимум десять минут.

***

На перемене в школе рассказал Лёхе. Так, вскользь, особо не акцентируя. Лёха взял телефон, открыл чат, глянул.

— Никого не печатает, — сказал он и сунул телефон обратно. — Приснилось тебе.

Может, и правда приснилось.

Но вечером повторилось. Ровно в час ночи, как по графику какому-то. Серый квадрат. «Печатает...» И тишина, ничего, ноль сообщений. Просто пустое обещание текста, который никогда не придёт.

Дима сделал скриншот. Отправил в чат класса. «Пацаны, это мне глюк или Пеньков реально что-то пишет?»

До утра — ни звука. Потом Кирилл: «Бро, ты сидишь в часу ночи и смотришь в телефон? Лечись, серьёзно».

Четыре смеющихся эмодзи. Вопрос закрыт, дальше не интересно.

***

На третью ночь Дима решился. Написал Славику в личку. Не в групповой чат — лично, в ДМ. Никогда раньше он ему не писал, и диалог был пуст, совсем чистый, как чистая страница в тетради.

«Славик, привет. Это Дима из 9-Б. Ты что-то печатаешь в чате?»

Отправил. Одна галочка. Две галочки. Синие — прочитано.

Славик прочитал мгновенно. Час двадцать ночи. И статус переключился — знакомый: «Печатает...»

Дима лежал с телефоном на подушке, экран не гасил. Минута прошла. Пять. Десять. Полчаса. И где-то между полночью и полночью-тридцать Дима проваливался в сон, и последнее, что он видел перед глазами, — три точки, пульсирующие, вечные.

Утром. Сообщение не пришло.

Но в диалоге что-то изменилось.

Его собственное «Ты что-то печатаешь?» стояло на месте. А под ним, вместо текста, — фотография.

Дима смотрел и не сразу разобрал, что. Тёмное, зернистое, ночное, снято на паршивую камеру. Потом понял.

Его комната. Снятая из-за окна. Он видел кровать, подушку, свой силуэт под одеялом, телефон у лица — яркое пятно в темноте.

Фотография была с прошлой ночи. Когда он ждал ответа, лежал, смотрел в экран.

***

Дима не пошёл в школу. Остался дома, шторы задёрнул плотно, щелей не оставил. Ерунда. Просто ерунда какая-то. Тупой пранк, фотошоп, розыгрыш от подростка-хулигана, у которого слишком много свободного времени. Славик, тот самый забитый, молчаливый, вот решил пошутить над классом. Смешно. Да нет, не смешно, конечно.

Телефон вибрировал. Чат.

Кирилл: «Кто-нибудь получал от Пенькова фотографии?»

Лёха: «Какие фотографии?»

Кирилл скинул скриншот. Зернистая фотография — Кирилл в своей комнате, за компьютером, снято через стекло окна, на стекле мутная полоса (дождь или чей-то палец, не разобрать).

Кирилл живёт на пятом этаже.

Лёха: «Фотошоп»
Кирилл: «Не фотошоп»
Лёха: «Откуда он может знать, где ты живёшь?»
Кирилл: «Два года в одном классе сидел, вот откуда»
Лёха: «Он же перевёлся»
Кирилл: «Ну вот и»

Пауза. Минуты на три. Для школьного чата — целая вечность.

Лёха: «Я ему напишу»

И опять молчание.

Лёха: «Он печатает. Минут пять уже печатает, не отправляет ничего»

Потом:

Лёха: «Пацаны»
Лёха: «Он прислал фотку»
Лёха: «Мой коридор. Изнутри. Из дома»

***

Кирилл позвонил в десять вечера. Голос нормальный, только быстрый, спешный, слова слипаются друг с другом.

— Номер пробил. Симка не активна с января. Оператор говорит — номер свободен, можешь купить.

— Ну и что? — Дима старается звучать спокойно, но внутри ворочается что-то тяжёлое, мокрое, как мешок с песком после дождя, холодный и липкий.

— То есть аккаунт существует. А номера — нет. Симки нет. Может, и телефона нет. Тогда кто пишет, Дим? Кто?

Дима ответить не может.

— Я его заблокировал, — говорит Кирилл дальше. — Удалил чат, кикнул из группы. Всё, человека нет — проблемы нет.

Знакомо. Очень знакомо.

***

В два ночи — звонок. Уведомление. Телеграм. Чат класса.

Сообщение от Кирилла: «Почему он снова в группе?»

Дима открывает список участников. Славик Пеньков. Серый квадрат. Висит в списке. Как и прежде.

И под ним:

«Печатает...»

Кирилл: «Я его удалял»
Кирилл: «Я УДАЛЯЛ его три раза»
Кирилл: «Я удалял»

Лёха: «Через поддержку блокируйте аккаунт»

И тогда — первое сообщение. За два года. Первое и последнее.

Список. Нумерованный, как на контрольной, как ответы в столбик:

1. Кирилл
2. Лёха
3. Настя
4. Дима
5. Марк
...

Двадцать три имена. Весь класс, в сборе. Все, кто лайкал, кто репостил, кто смеялся, кто молчал. Все.

Потом строка:

«Я не печатал. Я считал.»

***

Суббота. Март. Слякоть. Дима поехал к школе. Сам не понимает почему. Пусто, конечно, двери закрыты, на заборе мокнет объявление о собрании.

Обошёл здание со стороны чёрного входа — того, которым только уборщицы пользуются. Дверь. Приоткрыта. Не взломана, просто не закрыта, щель в ладонь шириной.

Он не заходил.

Стоял на дворе школьном и смотрел на окна компьютерного класса. Третий этаж. Свет не горит. Мониторы не работают. Но на одном — он точно видел, он мог бы и клянутся, — что-то двигалось. Не фигура. Текст. Строка, бежащая, которую он не разобрать с такого расстояния, но точно знает, что там.

«Печатает...»

Телефон в кармане вибрировал. Дима не достал. Знал, что увидит.

Развернулся и пошёл. Быстро. Не оглядываясь.

Но на полпути — всё-таки достал телефон. Не удержался. Одно непрочитанное сообщение. От Славика. В личном диалоге.

Фотография.

Дима. Со спины. На школьном дворе. Смотрит на окна третьего этажа.

Снято сверху. Из окна третьего этажа.

И под фотографией:

«Я тебя вычеркну. Ты молчал. Остальные — нет.»

Статус: «Был в сети только что».

***

Бежал. Не помнит когда начал. Где-то между школой и домом ноги сами перешли на бег, и он не останавливался, пока входную дверь не захлопнул. Замок. Цепочка. Щеколда, ржавая, годы три не используется.

Стоял в прихожей, дышал как загнанный.

Телефон молчал. Ни уведомлений, ни вибрации. Обычная суббота.

Открыл чат «9-Б Движ».

Участников: двадцать два.

Славика нет. Ни аватарки, ни серого квадрата, ни имени. Чистая историческая справедливость. Будто его никогда не добавляли.

Последний в чате — Кирилл, ночное: «Я удалял».

Но Кирилл не в сети. Статус: «Был в сети вчера в 02:14».

Лёха — «Был в сети вчера в 02:17».

Настя — «Был в сети вчера в 02:19».

Дима набрал Кириллу. Гудки. Много гудков. Никто. Лёхе. Гудки. Лёша не берёт. Насте — длинный гудок, потом робот-ответчик.

Сел прямо в прихожей, на пол. Март. Суббота. За стеной соседи смотрят телевизор — голос ведущего, что-то про кулинарию, смех, всё нормально.

Телефон издал звук.

Одно уведомление. Телеграм. Личные сообщения. Контакт без имени, без аватарки. Просто номер, которого не существует.

«Я тебя вычеркнул.»

И ниже:

«Не оглядывайся.»

Дима сидит в прихожей, спиной прижался к двери. За стеной бубнит телевизор, всё спокойно, всё обычно. Но позади — в тёмном коридоре, что ведёт в комнаты, — слышны звуки. Клавиши. Ритмичные, мерные, без пауз, как три пульсирующие точки.

Четверг. Глеб вернулся.

Поезд из Новосиба, четырнадцать часов в плацкарте, запах лапши, чужих носков, нижнего белья, которое сушилось прямо над его головой. Соседка сверху — толстая тётка с храпом, от которого вибрировала не только полка, но и весь его позвоночник. Вот такое вот путешествие. Ничего необычного. Типичная картина.

Маша открыла дверь не сразу. Стоял он на площадке, слушал — две минуты? три? — как за дверью шаркают тапки. Раньше она вообще влетала, визг, вешалась на шею. Тогда ей было десять, одиннадцать. Но и в пятнадцать она была такая же — шумная, тёплая, как кот, который трётся о ноги, пока ты идёшь на кухню.

Открыла. Не упала ему на шею. Кивнула. Исчезла.

Возраст. Пятнадцать лет — это же ясно? Гормоны там, школа, мальчики, может быть, девочки; кто разберёт сейчас. Мать по телефону: ничего, говорит, переходный, перерастёт, не волнуйся. Отец... ну, отец молчал, как всегда, был в соседней комнате, за закрытой дверью, с пивом и телевизором; был ли он там вообще, вопрос интересный.

Два дня. Ничего страшного. Маша в своей комнате. Ела мало — суп после трёх ложек отодвинула, сказала «не хочу» таким голосом, будто сказала бы «отвали». Подростки так делают. Глеб за ноутбуком, курсовая, скучная работа. Нормально.

Третий день. Ванная.

Дверь приоткрыта — Маша никогда не закрывала её полностью, с детства привычка, мать ругалась, кричала. На запястье. На внутренней стороне. Не порез. Нет. Рисунок. Бабочка. Синяя шариковая ручка, линии аккуратные, почти красивые, как будто рукой водила не девочка, а человек, у которого есть опыт в рисовании. Маша перехватила его в зеркале — его взгляд, — и рукав резко вниз, движение злое, быстрое, как будто она его застукала за чем-то страшным, недозволенным.

— Это?.. — спросил он.
— Ничего. Рисую просто. Отвали.

Отвалил.

Ошибка.

Ночь. Та первая ночь, когда он заметил, когда обратил внимание, что называется. Звук. Из её комнаты. Тихий, едва слышный, на самом краю слышимости: голос. Мужской. Ровный, мягкий, как у диктора на ночном радио, того, что слушают люди в три часа ночи, когда жизнь идёт наперекосяк. Глеб прижал ухо к двери; слова не разобрать, одна интонация — она была такая, знаешь, обволакивающая, как будто голос обещал ей что-то нужное, необходимое. Потом тишина. Потом Машин шёпот, робкий, односложный.

Пятнадцать лет. Мужской голос по ночам. Он подумал — парень какой-то. Влезать не стал. Потом долго ненавидел себя за такое малодушие.

Утро. Кухня.

Она сидит, телефон в руках, экран к стене повёрнут, но на миг — он успел увидеть — кит. Синий кит на аватарке. Маша перехватила его взгляд и сунула телефон в карман резко, пальцы белые, вцепились, как в поручень, когда идёшь над пропастью.

Кит.

Он читал об этом. Все читали когда-то — четыре года назад, пять? Группы там, смерти, задания, подъём в 4:20, дойди до крыши, слабо ли. История старая. Закончилась давно. Админов посадили.

Посадили. Вот и всё.

Суббота. Глеб не лёг. Сидит в своей комнате, дверь на три пальца приоткрыта, ноутбук для галочки включён, экран потушен. Ждёт. Четыре часа — никакого звука, только холодильник гудит, кран на кухне капает (мать просила починить; никто не стал чинить, конечно). В 4:17 — шорох. Шлёпанье босых ног по паркету. В 4:19 — кровать скрипит, будто она села. В 4:20 — голос. Ровно. В точку.

«Доброе утро, бабочка».

У Глеба что-то дёрнулось в груди. Не от слов, от тона. Голос звучал... как отец. Вот именно. Как отец, которого у них, считай, не было. Голос продолжал говорить что-то тихо, нежно, и Маша отвечала одним словом. «Да». Пауза. Долгая. «Да».

Да на что?

Утро следующего дня. Она в душе. Телефон на кровати, незаблокированный — повезло ему или она перестала бояться, или ей уже всё стало равнодушно. Telegram. Чат без названия. Аватарка — кит. Двадцать три участника. Ники странные: бабочки, киты, ангелы, просто цифры вместо имён.

Он листал, листал, руки — не подрагивали, тряслись, честно говоря, тряслись как в лихорадке. Аудиосообщения. Десятки. Голос тот же, ровный, тёплый, от которого по спине скребло что-то острое, мелкое, с зубами.

«Задание 1: проснись в 4:20. Ты не такая, как они. Ты особенная. Они не понимают. Я — понимаю».

Маша ответила стикером. Бабочка.

«Задание 4: нарисуй на руке. Это наш знак. Не показывай никому».

«Задание 8: стой на краю ванны и считай до ста. Не бойся. Я с тобой».

Он проматывал, и в горле нарастало что-то горячее — не ком, не рвота, а злость; чёрная, густая, от которой в глазах темнело, всё плыло.

«Задание 14: выйди на крышу. Постой на краю. Сфотографируй небо внизу. А тебе слабо?»

Она отправила фото. Двор сверху. Их двор. Лавочка со слезающей краской, качели — Машины качели, ему смешно было называть их так в её возрасте, — девять этажей. Фото чёткое, руки не дрожали, стоп, как это возможно?

«Задание 19: скоро. Ты готова? Они не заслуживают тебя. Мир слишком грязный для бабочек».

Маша написала: «Я готова».

Вчера. Вчера это было.

Он уронил телефон. Поднял. Пальцы скользнули, пот или слёзы, кто знает, проматал дальше. Последнее, два часа назад, 4:20 утра: «Сегодня. Оставь знак. Кулон — в левую. И лети, бабочка».

Машин кулон. Серебряный полумесяц, бабушкин, старый, дешёвый; она не снимала его три года, даже в ванну, даже на физкультуру. От цепочки оставались зеленоватые полосы на шее, но Маше плевать было — бабушкин значит, бабушкин.

Прихожая.

Влетел, споткнулся о порог (чёртов порог, мать говорила — спилить, отец кивал, никто не пилил его, конечно). Обувь. Её осенние ботинки. Домашние тапки с пожёванными задниками. Школьные туфли.

Белых кед нет.

Он побежал. Лестница. Девятый этаж, десятый, технический — железная дверь нараспашку, замок сломан давно, петли ржавые, краска советская, зелёная, сколотая. Дверь визжит, когда он толкнул, или это визжало у него внутри, разницы нет.

Крыша.

Гравий серый, мелкий, впечатывается в подошвы. Следы. Маленькие, тридцать шестой, ёлочка протектора. Те самые кеды, которые он помог выбрать в сентябре; она крутилась перед зеркалом, смотрела на свои ноги, а он сказал «бери белые, чёрные скучные» — и она взяла белые. Следы ровные, от двери прямо к краю, как по линейке. Не петляя.

У парапета — кеды.

Стоят аккуратно, носками к краю, белые, чистые, шнурки заправлены внутрь. В левой — серебряный полумесяц. Цепочка свёрнута спиралью, бережно, как будто человек не торопился. Как будто это было важно.

Записки нет.

Глеб перегнулся через парапет и остановился. Ноги стали чужими, он сел прямо на гравий, спиной к парапету, уставился в небо. Февральское, голубое, резкое, без облаков. Где-то внизу звук. Сирена, может быть. Или птица. Или ничего — в ушах гудело так громко, что разницы не было.

Минуту сидел. Или дольше. Или секунду — время странное, неправильное.

Телефон. Его телефон. В кармане завибрировал. Потом ещё раз. Telegram.

Неизвестный контакт. Аватарка — кит.

Аудиосообщение.

Он нажал. Не нажать не мог, пальцы тупые, мокрые, чужие, ткнулись в треугольник.

Голос. Тот самый. Ровный. Мягкий. Тёплый. Заботливый. Голос, который знает, как ломать людей.

«Ну что, Глеб. Наверное, сейчас очень больно. Я понимаю. Я единственный, кто понимает».

Пауза.

«А тебе слабо?»