Бабочки не летают ночью
Мама сказала: не входи в её комнату. Ну, не трогай — это мама имела в виду.
Дима вошёл. Постоял у порога, минут пять, может быть, или три — он потом не помнил; в дверной ручке пальцы вспотели липкие, противные, а сама комната пахла ландышем из стиральной машины (Настя этот запах любила, да; в бельё видимо прятала, потому что пахло везде, везде), и ещё, ну, чем-то ещё — её запахом, которого через неделю не будет; вот от этой мысли его как подкосило; пришлось сесть.
На порог, да.
Телефон сначала. Лежал на тумбочке; экран вниз. Розовый чехол — облезлый единорог на нём скривился, и хотя Настя этот чехол ненавидела (новый стоил восемьсот рублей, а восемьсот — это четыре кино), но так его и не менял. Четыре кино в её расценках. Странно мерила, конечно.
Разблокировался отпечатком. Дима год назад, как идиот, прописал туда свой палец, дурачился; Настя ругалась, грозилась удалить, так и не удалила. Ну вот. Помогло. Пригодилось — слово жгло изнутри, мерзкое, холодное, как будто в том, что произошло, есть какой-то практический смысл.
Телеграм. Чат: «Клуб летающих 🦋».
Открыл.
***
Тридцать семь человек. Никаких имён — только ники: «moth_444», «крыло_то_самое», «невесомая», «falling.star». Аватарки бледные, постельные, кишечник наружу — бабочки, перья, облака на закате, всё как один плакат для девочек, K-pop там или эстетика; Дима бы прокрутил, не раздумывая, если б не знал.
Знал.
Админ — белый кролик; мультяшный, с безумными глазами, из мультиков откуда-то. Писал без восклицаний, без капса, без смайликов (вообще без них). Текст гладкий, как из учебника, из учебника физики, которые читаешь перед тем, как что-то взрывается. Тихо. Спокойно. И от этого вот этого спокойствия замирает в груди.
«Задание 1. Встань в 4:20. Выйди на балкон. Сфотографируй небо перед рассветом. В личку. Не бойся — это просто игра».
Просто игра.
Дима листал вверх; задания шли как по расписанию, полночь — и новое; первые две недели — глупость в чистом виде: нарисуй бабочку фломастером на запястье; слушай Pyrokinesis в три ночи с закрытыми глазами; напиши что-то на зеркале в ванной пальцем; не спи до утра. Не спи — это звучало почти красиво, если не знать, что такое бессонница с трём часам ночи, когда мысли начинают ходить кругом, а музыка кажется лекарством.
Третья неделя.
Пальцы деревенели, словно в январской реке их держали, хотя за окном июль, тридцать градусов, влажность, когда простыни липнут к коже. Холод поднимался от запястий — физический, реальный, как мороз.
Задания поменялись.
Нет. Не будет вспоминать. Один раз — и хватит. Но одно остаточно припалось, как ожог:
«Задание 14. Бабочке нужно сбросить кокон. Покажи. Это просто...»
Настя отправила фото.
Дима закрыл телефон. Открыл. Закрыл. Упал на пол (не на кровать — кровать была её) и уставился в потолок; белый, с трещиной; смотрел на неё и вертел одно и то же в голове, как пластинка, которая зацепилась:
Она показывала.
Мне она показывала.
***
В июле Настя начала ходить в рукавах. Толстовка, серая, два размера больше, рукава натянуты на костяшки; за окном тридцать четыре, все в майках, в шортах; она — как привидение в толстовке. Дима спросил: ты что, жаришься? Настя буркнула: нет. Дима давил: серьёзно, Насть, ты как... Настя: отвали.
Он отвалил.
Четырнадцать лет, подросток, мир — враг, да; кто в четырнадцать не был невыносимым; Дима сам в четырнадцать неделю молчал из-за футболки, которую мама постирала. Нормально. Возраст.
А вот блины.
Каждое воскресенье мама жарила блины с творогом — ритуал, скрепа семейная (её слово); Настя могла съесть шесть штук и тянулась за седьмой виноватыми глазами. Последнее воскресенье июня — сел за стол, посмотрел на тарелку, сказал не хочу голосом, при котором про блины уж точно не говорят; про что-то другое. Мама расстроилась. Дима: мне, мне достанется; потянулся к Настиной тарелке.
Достанется. Досталось.
***
Pyrokinesis. «Луна луна».
За стеной три ночи подряд — тихо, через дешёвые наушники, но стены в хрущёвке такие, знаете; слышал: голос, электроника, про луну, про свет, про отсутствие; красивая песня, если не знать, зачем её слушают. Даже подумал — спроси у неё, скинь ссылку, хороша.
Не спросил.
А потом в телефоне — плейлист из одной композиции, на повторе; триста восемьдесят два раза за месяц (дважды проверил, потом не проверял). Три с половиной минуты — это сколько, двадцать два часа, почти сутки, если склеить воедино. Это не любовь к музыке — это тренировка; задание такое; слушай, пока не станешь сам песней.
Четыре двадцать. Каждую ночь. Месяц.
***
Следователь молодой; лет тридцати; глаза как у человека, который видел много и очень хочет верить, что в последний раз (не верит, конечно) — показал фотографии; вежливо, с оговоркой: не обязательно смотреть.
Мама не смогла; вышла в коридор; слышно было, как она дышит — рывисто, учащённо, как задыхается — но слёз нет; слёзы закончились ещё позавчера, или позапозавчера; дни слиплись в один.
Отпечатки кед на парапете; девятиэтажка, крыша, козырёк, бетон; парапет — шириной в ладонь; кеды белые, тридцать шестой размер, подошва стёрта с левой стороны, потому что Настя косолапила; ортопед говорил про стельки, она не носила.
Кеды стояли ровно; параллельно краю; она их сняла, поставила носками в обрыв; как по инструкции; как последний пункт в контрольном списке.
Письма не было.
***
Кулон нашли в туфле; в правой лодочке.
Не в кеде — в туфле, бежевой, на низком каблуке; мама купила на выпускной из восьмого, Настя надела один раз, скривилась (жмут), засунула на полку; в правой лодочке — кулон; бабочка; серебро; подарок от бабушки на тринадцатилетие; два года не снимала, ни в душе, ни во сне; на шее осталась пустая цепочка, а бабочка — в туфле, которую больше никто никогда не надевал.
Это было не спонтанное.
Продумано; разложено; как финальное задание, которое выполняешь без помарок, потому что тебя месяц приучали — аккуратно, по пунктам, с фотоотчётом; месяц — и человек перестаёт быть человеком, становится исполнителем; бабочкой, которая уверена, что летает.
Белый кролик небрежности не терпел.
***
Дима вернулся к телефону; руки ходили ходуном; чуть не выронил, поймал; единорог подмигнул облупленным глазом.
В группе — молчание. Последнее от кролика, три дня назад:
«Бабочка расправила крылья. 🦋»
Ничего после; никаких реакций; участников тридцать шесть.
Было тридцать семь.
Дима смотрел на экран и чувствовал — голова кружится, в ушах звенит, «луна, луна» — зацикленно, как заражение, как червь в мозге; и жара, и ландыш, и пальцы, которые не чувствуют, и трещина на потолке, которая никуда не ведёт.
Печатал; пальцы скакали, промахивались, автозамена правила, он отменял, снова печатал:
«Кто ты? Кто ты вообще?»
Отправил.
Одна секунда; две; двенадцать.
Кролик прочитал; две голубые галочки.
Печатает...
Пауза.
Печатает...
«Привет, Дима. Ты давно не спал. Хочешь, я дам тебе первое задание? Это просто игра».
Дима поднял глаза; за окном — тишина абсолютная, мёртвая; ни машин, ни собак, ни голосов; июльская ночь, безветренная, чёрная; из-за стены — тишина, та настоящая, окончательная, к которой он не привыкнет.
Посмотрел на время.
4:20.
И откуда-то — из наушников, которые он не вставлял, или из стены, или из собственной головы, на границе слуха, там, где звук переходит в воображение:
«Луна... луна...»
Телефон мигнул.
Сообщение.
«Задание 1. Выйди на балкон».
Загрузка комментариев...