Лента контента

Геннадий торговал курами. Рынок у вокзала, прилавок номер семнадцать — или двенадцать, я вообще не помню точно. Мужик крикливый, лицо обветренное, скупое на улыбки; пятьдесят четыре года, хотя выглядел на все шестьдесят, если не больше. Руки — как совковые лопаты, красные, в трещинах. Я два раза покупал у него несушек. Куры были нормальные. Яйца несли, как положено.

Потом его не стало.

Пропал и всё. Люди исчезают каждый день, никому дела нет, просто так бывает. Запил, уехал, или... ну, неважно. Заметили только через неделю, когда сорок семь человек валялось с температурой под сорок два, а на шее у всех — сыпь. Красноватая, мелкая. В виде пёрышек, что ли.

Телевизор.

«Ситуация под контролем», — сказал телевизор.

Телевизор любит так говорить. Можно было бы забить, но мама его слушает, громкость на тридцать два, со слухом у неё беда, которую она отрицает. Я невольно слушаю через стену. H2N2 это, куриный грипп, штамм, и женщина в белом халате на Первом канале объясняет с улыбкой, что «не представляет эпидемиологической угрозы при соблюдении мер предосторожности». Зубы нечеловечески белые. Я подумал: интересно, сама-то в это верит?

Аптеки опустели за сутки.

Я стоял в очереди за масками — два часа, может дольше, время смазалось. Маски мерзкие, марлевые, как подштанники деда. Не спасут ни от чего, но стоял. Все стояли. Люди молчали — не в телефоны, а по-настоящему. Только шарканье подошв по мокрому асфальту, да дыхание.

Парень чихнул.

Лет двадцать, чёрная куртка. Громкий чих, в ладонь, и потом замер, сообразив, что натворил. Впереди него тётка обернулась. Мужик. Потом ещё несколько человек. Я не видел, кто ударил первым. Слышал звук — глухой, мясной, будто курицу бросили на доску.

Его увели. Или унесли.

Я отвернулся.

На стене «Пятёрочки» баллончиком: «УБЕЙ ЗА МАСКУ». Буквы кривые, краска потекла вниз. Красная. Я долго стоял и смотрел. Не потому что ужас какой-то — я работаю в морге, меня мало чем удивишь — просто смотрел, потому что краска выглядела слишком похожей на...

Не об этом.

Противогазы на «Авито» — двенадцать тысяч. Неделю назад — восемьсот. Лёша купил три штуки, по одному на каждого. Ходил во дворе, тренировался надевать за тридцать секунд. Его сын — семилетний паренёк — носился в противогазе по площадке и орал: «Я Бэйн! Я Бэйн!» Мне хотелось смеяться и не смеяться одновременно.

Но это ерунда. Суета. Паника, дефицит, обычная людская дрянь; сто раз было, будет ещё двести.

Жуть началась когда я увидел Геннадия.

Он стоял у своего прилавка. Ночью — в два с чем-то; я возвращался откуда-то, уже не важно, срезал через рынок. Фонарь над входом мигал; тени прыгали. И вот он — стоит. Руки по швам, голова чуть набок, как куры делают, когда присматриваются. Вот такой наклон.

Я окликнул. Геннадий?

Он повернулся медленно, всем корпусом — не как люди, а вот так: голова рывком, потом тело отстаёт, как если бы шея отдельно работала от позвоночника.

Его шея была в перьях.

Не в сыпи. В перьях. Мелких, пуховых, серо-белых, как у тех кур с прилавка номер семнадцать. Или двенадцать. Они росли из кожи — не приклеенные, не театральные. Настоящие. Я видел, как они шевелились от ветра.

Геннадий открыл рот. Оттуда вышел звук — не слово. Что-то среднее между хрипом и кудахтаньем. Тихое, горловое. Ко-ко-ко. Только ниже, утробнее, как если бы кудахтала что-то размером с человека.

Я ушёл. Нет — побежал. Пятьдесят шесть лет, видел всякое, а побежал как мальчишка, задыхался, ключ от подъезда ловил дрожащими пальцами.

Дома включил радио. Крутил волну. Летов. «Всё идёт по плану». Хриплый голос, расстроенная гитара, припев звучал как приговор. Я не переключал.

Утром за хлебом вышел. У аптеки на Вознесенской — очередь, как вчера, как позавчера, как теперь всегда. Женщина в конце кормила девочку апельсином — лет пяти. Сок стекал, щёки красные, раздутые, в мелких пупырышках.

— Аллергия, — сказала женщина, перехватив мой взгляд. — Витамин С помогает. Мама сказала.

Не помогает. Я хотел сказать это вслух, но промолчал. Зачем? Что бы это изменило?

По дороге домой. Мимо «Пятёрочки» с граффити, мимо площадки, где вчера бегал маленький Бэйн, — услышал это снова.

Кудахтанье.

Не с рынка. Отовсюду. Тихое, ровное, многоголосое — из-за закрытых окон, из подъездов, из подвальных продухов. Весь город кудахтал. Негромко, будто про себя, будто люди за стенами делали это машинально — как дышали.

На лестничной площадке у соседской двери — миска. Алюминиевая, как для собаки. В ней — пшено. Рассыпанное, сухое, жёлтое. У Лёши нет собаки. Нет птиц. Зачем пшено?

Я не стал стучать.

Зашёл к себе, запер дверь. Сел на кухне. Кофе остыл, но я его допил — горький, мерзкий, вчерашний из турки. Впрочем, он и горячим был дрянной. За стеной мама смотрела новости на тридцать второй громкости. Женщина в белом халате: «Ситуация стабильная, оснований для паники нет». Тем же голосом. Тем же нечеловечески-белозубым ртом.

Поднял руку — почесать шею. Зудело с утра, мелко, раздражающе, как комариный укус, только полосой — от уха до ключицы.

Под пальцами было что-то мягкое.

Мелкое.

Пуховое.

Я не стал смотреть.

Радио на кухне включилось само — или мне показалось, — и Летов пел: «Всё идёт по плану. А при коммунизме всё будет заебись». Я не выключил. Может, не смог. А может — не хотел; в хрипе этого голоса было что-то правильное, что-то, что подходило лучше, чем белозубая женщина с Первого канала.

Во дворе стоял Лёшин сын. Без противогаза. Голова набок — градусов на тридцать. Руки прижаты к бокам, локти чуть отведены назад. Как крылья. Маленькие, бесполезные, детские крылья.

Он смотрел на моё окно.

Одним глазом.

Третий этаж; далеко; но я разглядел его шею. Серо-белый пух. Как у Геннадия. Как у тех кур с прилавка.

Минут пять я так стоял. Или десять. Или три — кто считал. Потом закрыл штору.

В горле першило. Захотелось откашляться — сухо, коротко. Я откашлялся, и звук, который вышел, был не совсем кашлем.

Ко.

Просто «ко».

Один раз.

Пока — один.

Стоматолог Женя Рахматуллин. Копейск. Заметил первым, хотя, может быть, не первым — просто первым подумал о чём-то. У пациентки Гульназ Ахметовой за коренными зубами верхней челюсти лезли новые. Белые, ровные, совсем как у ребёнка; Женя даже сначала не поверил, пересчитал. Рентген снял трижды. Потом позвонил коллеге в областную. Тот сказал так: «У меня таких семь за неделю. Женя?» — «Да здесь одна», — ответил Рахматуллин, и молчание было долгим, тягучим, неприятным. Через три дня приехали ребята. Без бейджиков. Дали бумагу — четырнадцать страниц, подписка о неразглашении; Женя подписал сразу, на второй странице, остальное не читал. Не тянул с этим. Руки не дрожали (врач, в конце концов), но ручку потом выбросил. Вообще выбросил.

Помыл её, выбросил.

***

Денис узнал обо всём позже. Сидел на заднем сиденье чёрного BMW X5, стёкла затонированы так, что снаружи ничего не видно и изнутри почти ничего. Каста из динамиков — «Вокруг шум», — тот же трек, что ли, повторялся, или одна-единственная песня на флешке, или Артур просто не хотел переключать. Артур вел одной рукой, другой листал телефон — бывший вышибала из «Мегаполиса», жилистый, с татушкой на шее, оскаленный череп, набил в двенадцатом, давно это было, до того как упал метеорит, и теперь, по словам самого Артура, это не татуировка уже, а пророчество. Его слова.

Метеорит. Февраль. Тринадцать год. Челябинск. Вспышка — видели все, кто смотрел в окно. Потом окна вылетели. Видео на ютубе, люди ругаются, смеются над самими собой, потому что хвосты летящих стёкол выглядели как комета в замедлении. Денис тогда в девятом учился. В школе сорок восемь стоял у окна — увидел полосу, потом удар, огромный, и стекло прилетело в стену, вот тут, за спиной, пять сантиметров. Учительница закричала. Пацаны смеялись. Для Челябинска это нормально; в городе даже космос прилетает с издёвкой.

Десять лет.

Прошло десять лет.

Потом зубы.

***

Началось в Копейске. Рабочий район, шахты, километров двадцать от места падения, может двадцать пять, может пятнадцать — Денис не считал, и интернет вообще не ловил нормально, приходилось вставать на гараж, держать телефон над головой, как балда.

Люди стали расти новые зубы. Просто прямо. Второй ряд, сразу за первым. Белые, мелкие, ровные. Стоматологи сначала офигели (Рахматуллин, говорят, курить бросил в тот же день и начал заново; вообще, это смешно, если подумать). Потом всё подписали, потом замолчали. Официально — ничего. Новости — молчат. В телеграме — фото вперемешку с мемами, и разбери тут, что реально, что нейросеть нарисовала.

Денис разобрал, когда увидел соседку.

Тётя Лида. Шестьдесят один год. Пенсионерка, кошатница, святая дура, в общем. Вышла во двор в минус двадцать три — босиком. В ночнушке. Встала под фонарём и улыбнулась. Рот открылся почти неестественно широко, и там — два ряда. Влажные, белые, под жёлтым светом поблёскивают. Шестьдесят четыре зуба. Что Денис запомнил потом (а не сами зубы, странно) — снег под её ногами не таял. Просто лежал. Белый. Ей было, видимо, плевать на мороз.

Стояла минут двадцать. Может, час. Денис считал свой пульс из-за занавески — сто сорок, сто сорок два, потом сбился. Перестал считать. А потом тётя Лида повернула голову и посмотрела прямо на его окно.

Занавеска была закрыта.

Но она всё равно посмотрела.

***

Артур подобрал его у «Пятёрочки» на Сулимова. Денис стоял с рюкзаком, монтировкой в руках, чувствуя себя персонажем дурного кино; хотя монтировку он так и не достал, так и не использовал. Чёрный X5 подъехал, окно опустилось на два пальца.

— Сколько зубов? — спросил хриплый голос.

Денис ответил:

— Тридцать два. Один мудрости удалили в прошлом году.

— Тридцать один — вообще красавчик. Садись.

В машине уже сидели трое. Женщина лет сорока с дрожащими руками — Наталья, бухгалтер, сумка прижата как ребёнок. Парень в камуфляже лет двадцать пять — Лёха, молчаливый, пах бензином и чем-то ещё, страхом, наверное. И девочка. Лет двенадцать. У окна. Смотрела на улицу, ничего не говорила. Артур назвал её Кнопка и больше ничего не объяснял.

По Свердловскому проспекту ехали. Каста на повторе — «Вокруг шум, вокруг шум». И Денис понял, что это либо единственная песня, либо Артур не хотел менять, либо всё равно, либо это вместо молитвы. Один из вариантов. Все хреновые.

За окном снег. По тротуарам люди. Босые люди. Денис насчитал четырнадцать до поворота на Героев Танкограда. Четырнадцать человек в ночнушках, в трусах, в халатах, один мужик в костюме-тройке (дорогом, Денис заметил запонки, блеснули). Все босые. Все улыбались в рот. Все стояли молча и смотрели на машину, головы поворачивали синхронно, как подсолнухи, только солнца не было — ночь, мороз, луна спрятана. И зубы. Два ряда. Белые.

— Не смотри, — сказал Артур. — Кнопка, отвернись.

Кнопка не отвернулась.

— Они не кусают, — сказал Лёха. Это первые его слова за полчаса. — Не бегут. Не нападают. Просто стоят.

— Пока, — сказала Наталья ровным голосом, как будто квартальный отчёт зачитывала. — Пока стоят.

***

На ЧМЗ было уже по-другому.

Челябинский металлургический завод — район, который и до этого был специфическим. Пятиэтажки, трубы, запах, невозможный описать, но ты его узнаешь. Теперь новый запах добавился — сладковатый, как перезрелые яблоки, и Денис не захотел думать, откуда. Вообще не захотел.

Людей на улицах было не четырнадцать. Сотни. Плотно, плечом к плечу, босые ноги в снег, рты раскрыты в одинаковых улыбках. Молчат. Абсолютно. Ни звука. Ни шёпота, ни стона, ни дыхания. Ничего. Артур сбавил скорость до двадцати, потом до десяти. Фары выхватывали лица — обычные, соседские, — и Денис узнавал: продавщицу из «Красного и Белого», мужика, что телефон чинил, и — он сглотнул — Анну Сергеевну, учительницу физики, шестьдесят восемь лет, которая ставила ему тройки и однажды сказала, что из него дерьма выйдет.

Анна Сергеевна в домашних тапочках (хотя бы не босиком, и Денис почему-то это заметил) стояла и улыбалась шестьюдесятью четырьмя зубами, и в этот момент Каста закончился, наступила тишина, и в тишине это случилось.

Щелчок. Тихий. Костяной. Как зубы сомкнулись. Один раз. Ещё раз. Потом со всех сторон — справа, слева — сотни ртов закрылись одновременно, щёлк, и открылись.

— Газу, — прошептал Лёха.

Артур не ответил. Смотрел в зеркало заднего вида. Денис посмотрел. Кнопка улыбалась. Широко. Двумя рядами.

***

Артур затормозил резко. Денис полетел на переднее сиденье. Наталья вскрикнула. Лёха рванул дверь — не открывалась.

— Когда? — спросил Артур, смотря на Кнопку в зеркало. Голос ровный, вышибала, видел всякое.

Кнопка не ответила. Сидела и улыбалась, и зубы — новые, второй ряд — розоватые, свежие, дёсны ещё кровоточили, видно.

— Час назад их не было, — сказал Денис. Он это видел. Когда она села, не улыбалась, видел её нормальные зубы, детские, со щербинкой. Теперь щербинки нет. Два ряда ровных, взрослых зубов в детском рту.

— Выходим, — сказал Артур.

— Куда?! — Наталья вцепилась в сумку. — Там они!

— Здесь тоже.

Повернулся. На шее его череп дёрнулся — кожа натянулась. Артур сглотнул. Глаза спокойные, пустые, как окна в заброшенном цехе.

— Каждый час проверяю. Языком. Считаю. Тридцать два — хорошо. Тридцать три — встаю и ухожу в снег.

— И?

— Тридцать два пока.

Вышли. Снег скрипел под ботинками — нормальный звук, человеческий, и Денис чуть не заплакал от этого скрипа, хотя не плакал с восьмого класса, когда отец ушёл. Вот.

Кнопка осталась. Сидела в машине и улыбалась. Из динамиков Каста — «Вокруг шум» — кто-то нажал repeat, или сама песня зациклилась, или машина, или я не знаю.

Пошли по Свердловскому. Четверо. Наталья считала вслух шаги — двести сорок один, двести сорок два. Лёха нёс монтировку, забрал просто так, и Денис не спорил. Артур впереди, каждые тридцать секунд языком по зубам — его челюсть видно было, влево, вправо, влево.

Считает.

По обочинам молчащие, улыбающиеся.

Где-то далеко, за трубами, звук раздался. Низкий, протяжный, как если бы все глотки выдохли вместе, или все рты открылись. Что-то такое.

Денис провёл языком.

Один, два, три...

На тридцать втором остановился.

Ещё раз. Медленнее. Каждый отдельно.

...тридцать, тридцать один, тридцать два.

Всё. Нет? Не всё?

Замер.

За последним зубом — правый нижний, мудрости, — язык нащупал что-то. Маленькое. Острое. Осколок. Край. Зуб. Который растёт.

Денис остановился посреди проспекта, снег падал на лицо, Каста доносился откуда-то издалека — из брошенной машины, из окна, ниоткуда, — и он стоял, трогал языком этот маленький острый невозможный бугорок.

Артур обернулся.

— Сколько? — спросил.

Денис открыл рот.

Не ответил.