Лента контента

Серёга предложил срезать через Калачёвку. Ну, предложил — тут я имею в виду, что он ткнул пальцем в навигатор и давай трещать что мол сорок минут в кармане. Навигатор врал? Или не врал? Вообще кто разберёт, после всего, что случилось потом.

Ноябрь был такой. Тот самый ноябрь, когда уже в четыре темнеет, а в шесть вообще ощущение, что ночь уже давно здесь живёт, как квартирант, который никуда не собирается. Мы из Саратова в Камышин — дорога избитая, проезженная раз... не знаю, пятьдесят раз? Больше, может. Серёга за рулём, я карту смотрю. По расписанию.

Вначале грунтовка была нормальная.

Потом перестала.

Не в смысле что вот выехали на асфальт и готово. Нет. Она просто... растворилась, знаете? Дорога ушла в колею, колея забрела в какой-то просёлок, просёлок вообще забыл куда он ведёт. Поле. И это уже было не то.

В ноябре ковыль выглядит определённо. Сухой, ломкий, серый, как старый волос. А этот — зелёный. Не яркий там, нет, тусклый совсем, болотный даже, но живой, понимаете? Живой в ноябре, это не очень-то нормально.

— Серёг, трава, — сказал я.

— Угу.

Навигаторы к тому моменту оба светились серым. Не ошибка, не сигнала нету — просто серое поле, как если б карты вообще никогда не существовало и мы оба это вдруг вспомнили. Время на экранах — 00:00. На обоих. Одновременно. Глупо, конечно, но вот.

Заправка показалась с километров пять. Или десять. Без спидометра расстояние теряет смысл, оно становится философским, типа как долго длится вечность.

Маленькая. Один пистолет. Вывеска — «ГОРЮЧКА». Крупные красные буквы на железе, буквы криво нарисованы, как по трафарету, но трафарет соскользнул и никто не переделывал.

Серёга встал. Бензина на четверти было, до Камышина хватило бы, но мы же не знали где мы в точности.

Вышел я первым. Воздух — неправильный. Не плохой, конкретно неправильный. Ноябрьское поле, да, но кто-то сюда подмешал сладковатое что-то, тёплый привкус, вроде нагретой пластмассы только приятнее. Я стоял, нос вытягивал, пытался опознать эту гадость, и не мог; и от этого внутри начинало расти — не страх ещё, а такой каркас, скелетик страха, на который потом страх натянется, как мокрая ткань на вешалку.

Магазинчик светился жёлтым светом. Тепло. Полки, товары, холодильник, касса. Женщина — сорок с кепкой, полная, синий фартук, совсем обычная на вид.

— Горючку? — спросила.

— Девяносто второй есть? — Серёга.

— Двадцать второй есть.

Мы с Серёгой смотрим друг на друга.

— Двадцать второй? — я переспросил.

— Ну да. И тридцать шестой. Тридцать шестой подороже.

Серёга рот открыл, закрыл, потом:

— Тридцать шестой. Полный.

Она колдовала с колонкой. Цифры на табло — они справа налево бежали, кстати, странно это видеть. Я зашёл глубже. Товары везде. Чипсы, вода, шоколад, консервы. Знакомо вроде. Только...

Этикетки.

Русский язык, грамматика правильная, буквы кириллица, читаемо. Но названия — не те. «Быстрица». «Хрумтяши» со вкусом озёрного лука. Шоколад «Бодрый», фабрика «Заря», город Кормильцын.

Кормильцын.

Этого города нету. Я знаю точно.

Руки мгновенно вспотели. Серьёзно, секунду назад всё было окей, а теперь — ладони мокрые и тот каркас внутри обрастает, становится тяжелее.

Банку с полки взял. «Мясной двор. Говяжина, соль, перец, вода. Годен до 14.21.3». Четырнадцатого двадцать первого третьего. Какой вообще это календарь?

— Серёга, подойди, — я стараюсь спокойно, но голос дрожит.

Он зашёл. Я ему банку совал. Он крутит, читает. Лицо его — вот как бывает: улыбается, а глаза уже всё поняли и не участвуют совсем в этой улыбке.

— Залила, — крикнула женщина. — Четырнадцать двенадцать.

Четырнадцать двенадцать. Просто так, без рублей, без тысяч. Серёга карту достал. Она посмотрела как на кусок коры.

— Бумажками? — она спросила.

Наличные были. Тысячную положил. Она взяла, крутит, как артефакт из раскопок, и говорит:

— Красивая. Пойдёт.

Мы выходим.

Серёга двигатель завел. Всё обычно на панели, только одометр. Он в обратную сторону идёт. Были 186 тысяч, теперь 185 997. 996. 995. Каждую секунду минус.

— Серёга.

— Вижу.

— Это не наша заправка.

— Вижу.

— Это вообще не... не наше, Серёг. Ничего из этого.

Он выехал. Дорога та же, поле то же, трава той же невозможной зелени. Двадцать минут ехали. Потом впереди — «ГОРЮЧКА». Та же. Щит жестяной, буквы кривые, всё.

Серёга развернулся. Назад поехал. Двадцать минут — «ГОРЮЧКА» опять.

— Может, другая? — я говорю, но знаю.

— Не другая, — Серёга.

Мы в машине сидим. Двигатель работает. Одометр: 185 940. 939. 938. За окном — поле тёмное. Трава зелёная в фарах светит. И небо. Небо было нормально: чёрное, ноябрьское, облака. Но в просвете между ними, где луна должна висеть, висело... не луна. По размеру похоже, по свету, но форма — луна круглая же, а это было вытянуто, сжато с боков, овальное.

— Серёга.

— Вижу, — почти шёпотом.

— Это не та планета.

Пауза. Двигатель. Щелчки одометра. Назад, назад.

— Как мы сюда попали?

Он не ответил.

— Как отсюда выберемся?

Он выключил фары вместо ответа. Темнота хлынула мгновенно, плотно, как вода в отверстие. И там, в чёрном, я вижу: со стороны заправки к нам идут огоньки. Маленькие, парные, много. Десятки. Не спешат. Идут так, как идёт тот, кто знает — торопиться нечего, добыча не убежит.

Серёга фары включил обратно.

Поле пусто. Ни огней, ни теней, ничего. Трава шевелится от ветра, которого нету.

— Едем.

И мы поехали. Не потому что знали куда. Стоять было нельзя.

Одометр: 185 900. 899.

Она стоит посреди дороги. Не видели как появилась — просто есть уже, в свете фар, тридцать метров, синий фартук. Серёга газанул в тормоз.

Улыбается. Теплая улыбка, как продавщица, которой постоянного рада видеть.

— Вы куда? — она спрашивает, хотя стекло и расстояние между нами. — Обратно нету. Обратно — нету.

Серёга ничего. Газанул, объехал справа по траве, которая хрустит неправильно, слишком громко, как стекло ломается.

В зеркале её нету. Зато там, далеко, пределе видимости, те огоньки. Ближе чем раньше. Намного ближе.

Одометр: 185 799.

Серёга ехал, и дорога ехала с ним, и небо с овальной луной зависло, и трава — живая, ноябрьская трава — тянулась до горизонта, неправильная, как всё вокруг, как этот воздух, как обнулённые телефоны, как эта планета.

Не та.

Мне казалось — когда одометр дойдёт до нуля, а дойдёт, с его упрямством, — что-то произойдёт. Окончательное. И я не хотел знать что.

Но у нас был полный бак. Тридцать шестой. И он не кончался.