Лента контента

Серёга предложил срезать через Калачёвку. Ну, предложил — тут я имею в виду, что он ткнул пальцем в навигатор и давай трещать что мол сорок минут в кармане. Навигатор врал? Или не врал? Вообще кто разберёт, после всего, что случилось потом.

Ноябрь был такой. Тот самый ноябрь, когда уже в четыре темнеет, а в шесть вообще ощущение, что ночь уже давно здесь живёт, как квартирант, который никуда не собирается. Мы из Саратова в Камышин — дорога избитая, проезженная раз... не знаю, пятьдесят раз? Больше, может. Серёга за рулём, я карту смотрю. По расписанию.

Вначале грунтовка была нормальная.

Потом перестала.

Не в смысле что вот выехали на асфальт и готово. Нет. Она просто... растворилась, знаете? Дорога ушла в колею, колея забрела в какой-то просёлок, просёлок вообще забыл куда он ведёт. Поле. И это уже было не то.

В ноябре ковыль выглядит определённо. Сухой, ломкий, серый, как старый волос. А этот — зелёный. Не яркий там, нет, тусклый совсем, болотный даже, но живой, понимаете? Живой в ноябре, это не очень-то нормально.

— Серёг, трава, — сказал я.

— Угу.

Навигаторы к тому моменту оба светились серым. Не ошибка, не сигнала нету — просто серое поле, как если б карты вообще никогда не существовало и мы оба это вдруг вспомнили. Время на экранах — 00:00. На обоих. Одновременно. Глупо, конечно, но вот.

Заправка показалась с километров пять. Или десять. Без спидометра расстояние теряет смысл, оно становится философским, типа как долго длится вечность.

Маленькая. Один пистолет. Вывеска — «ГОРЮЧКА». Крупные красные буквы на железе, буквы криво нарисованы, как по трафарету, но трафарет соскользнул и никто не переделывал.

Серёга встал. Бензина на четверти было, до Камышина хватило бы, но мы же не знали где мы в точности.

Вышел я первым. Воздух — неправильный. Не плохой, конкретно неправильный. Ноябрьское поле, да, но кто-то сюда подмешал сладковатое что-то, тёплый привкус, вроде нагретой пластмассы только приятнее. Я стоял, нос вытягивал, пытался опознать эту гадость, и не мог; и от этого внутри начинало расти — не страх ещё, а такой каркас, скелетик страха, на который потом страх натянется, как мокрая ткань на вешалку.

Магазинчик светился жёлтым светом. Тепло. Полки, товары, холодильник, касса. Женщина — сорок с кепкой, полная, синий фартук, совсем обычная на вид.

— Горючку? — спросила.

— Девяносто второй есть? — Серёга.

— Двадцать второй есть.

Мы с Серёгой смотрим друг на друга.

— Двадцать второй? — я переспросил.

— Ну да. И тридцать шестой. Тридцать шестой подороже.

Серёга рот открыл, закрыл, потом:

— Тридцать шестой. Полный.

Она колдовала с колонкой. Цифры на табло — они справа налево бежали, кстати, странно это видеть. Я зашёл глубже. Товары везде. Чипсы, вода, шоколад, консервы. Знакомо вроде. Только...

Этикетки.

Русский язык, грамматика правильная, буквы кириллица, читаемо. Но названия — не те. «Быстрица». «Хрумтяши» со вкусом озёрного лука. Шоколад «Бодрый», фабрика «Заря», город Кормильцын.

Кормильцын.

Этого города нету. Я знаю точно.

Руки мгновенно вспотели. Серьёзно, секунду назад всё было окей, а теперь — ладони мокрые и тот каркас внутри обрастает, становится тяжелее.

Банку с полки взял. «Мясной двор. Говяжина, соль, перец, вода. Годен до 14.21.3». Четырнадцатого двадцать первого третьего. Какой вообще это календарь?

— Серёга, подойди, — я стараюсь спокойно, но голос дрожит.

Он зашёл. Я ему банку совал. Он крутит, читает. Лицо его — вот как бывает: улыбается, а глаза уже всё поняли и не участвуют совсем в этой улыбке.

— Залила, — крикнула женщина. — Четырнадцать двенадцать.

Четырнадцать двенадцать. Просто так, без рублей, без тысяч. Серёга карту достал. Она посмотрела как на кусок коры.

— Бумажками? — она спросила.

Наличные были. Тысячную положил. Она взяла, крутит, как артефакт из раскопок, и говорит:

— Красивая. Пойдёт.

Мы выходим.

Серёга двигатель завел. Всё обычно на панели, только одометр. Он в обратную сторону идёт. Были 186 тысяч, теперь 185 997. 996. 995. Каждую секунду минус.

— Серёга.

— Вижу.

— Это не наша заправка.

— Вижу.

— Это вообще не... не наше, Серёг. Ничего из этого.

Он выехал. Дорога та же, поле то же, трава той же невозможной зелени. Двадцать минут ехали. Потом впереди — «ГОРЮЧКА». Та же. Щит жестяной, буквы кривые, всё.

Серёга развернулся. Назад поехал. Двадцать минут — «ГОРЮЧКА» опять.

— Может, другая? — я говорю, но знаю.

— Не другая, — Серёга.

Мы в машине сидим. Двигатель работает. Одометр: 185 940. 939. 938. За окном — поле тёмное. Трава зелёная в фарах светит. И небо. Небо было нормально: чёрное, ноябрьское, облака. Но в просвете между ними, где луна должна висеть, висело... не луна. По размеру похоже, по свету, но форма — луна круглая же, а это было вытянуто, сжато с боков, овальное.

— Серёга.

— Вижу, — почти шёпотом.

— Это не та планета.

Пауза. Двигатель. Щелчки одометра. Назад, назад.

— Как мы сюда попали?

Он не ответил.

— Как отсюда выберемся?

Он выключил фары вместо ответа. Темнота хлынула мгновенно, плотно, как вода в отверстие. И там, в чёрном, я вижу: со стороны заправки к нам идут огоньки. Маленькие, парные, много. Десятки. Не спешат. Идут так, как идёт тот, кто знает — торопиться нечего, добыча не убежит.

Серёга фары включил обратно.

Поле пусто. Ни огней, ни теней, ничего. Трава шевелится от ветра, которого нету.

— Едем.

И мы поехали. Не потому что знали куда. Стоять было нельзя.

Одометр: 185 900. 899.

Она стоит посреди дороги. Не видели как появилась — просто есть уже, в свете фар, тридцать метров, синий фартук. Серёга газанул в тормоз.

Улыбается. Теплая улыбка, как продавщица, которой постоянного рада видеть.

— Вы куда? — она спрашивает, хотя стекло и расстояние между нами. — Обратно нету. Обратно — нету.

Серёга ничего. Газанул, объехал справа по траве, которая хрустит неправильно, слишком громко, как стекло ломается.

В зеркале её нету. Зато там, далеко, пределе видимости, те огоньки. Ближе чем раньше. Намного ближе.

Одометр: 185 799.

Серёга ехал, и дорога ехала с ним, и небо с овальной луной зависло, и трава — живая, ноябрьская трава — тянулась до горизонта, неправильная, как всё вокруг, как этот воздух, как обнулённые телефоны, как эта планета.

Не та.

Мне казалось — когда одометр дойдёт до нуля, а дойдёт, с его упрямством, — что-то произойдёт. Окончательное. И я не хотел знать что.

Но у нас был полный бак. Тридцать шестой. И он не кончался.

Серёга первым заметил. Или сделал вид. Честно говоря, потом я так и не понял — что хуже.

Третью ночь мы торчали в палатках. Восточный Саян, конец августа, какой-то НИИ нас загнал туда геологию искать (названия уже не помню, забил на договоре). Обычная рутина: камни, блокнот, макароны с тушёнкой, комары. И Серёгин храп из соседней палатки — мерный, словно метроном, завидный в общем-то для нормального сна.

Двадцать третьего числа я в три ночи вылез отлить. Глянул вверх.

Небо было не так.

Не то чтобы сразу сбился в цвет или звёзды прыгают. Просто Кассиопея куда-то съехала. Буква W стала иначе — шире там, или левее, или вообще по-другому. Я глаза тёр. Вторую попытку. Полярная — нормально, на месте. А вот Медведица, её ковш... стоп, ковш выглядит как ковш. Странное дело было в промежутках. В расстояниях между звёздами, которые я, можно сказать, наизусть знал — у нас, у геологов, профдеформация: каждую ночь на небо пялимся, нечего больше делать.

Промежутки изменились.

Утром я списал на усталость. Сварил кофе (растворимый, полная дрянь) и к ручью с образцами. Ручей на месте. Камни тоже. Лиственницы стояли, как вчера. Нормально. Конечно, нормально.

Серёга у палатки с GPS-навигатором возился. Я про завтрак ему что-то кричу. Не ответил. Смотрит в экран, ждёт — тридцать секунд, может, больше, — потом повернулся: «Координаты плывут». Вот так, буднично. Как про погоду рассказывает.

Я подошёл. На экране точка мигает — мы. 52°41' северной, 98°33' восточной. Вчера было 52°41', но 98°32'. Одна минута разницы. Серёга — может, сбоит, может, спутники глючат. Я кивнул. Может, спутники, конечно.

Конечно.

К полудню жука нашёл.

Тут объяснить надо. Я энтомолог по образованию — бросил, в геологию ушёл, но жуков помню. Большинство саянских видов я в лицо знаю. А этот экземпляр... похож на бронзовку, да? Зелёный, отлив металлический. Но ноги — шесть, как положено, — они заканчиваются чем-то вроде присосок. У бронзовок не бывает присосок. Вообще ни у каких жесткокрылых в регионе нет. Ну или я не знаю. Но не бывает.

Положил в банку. Серёга глянул, плечом пожал: «Мутант какой-нибудь. Экология, знаешь». Я не стал спорить. В рюкзак.

Экология. Ясно.

Ночью опять небо смотрел. Кассиопея ещё съехала. Градуса на долю, может быть. Но я видел. Точно видел.

Двадцать четвёртого к западному склону пошли за базальтами. Тропа знакомая — два раза по ней ходили. Но минут через двадцать я понял: камень не узнаю. Не конкретный камень — породу вообще. Гранит, который серый должен быть, вот розовенький стал. Слабо, еле видно. Будто кто-то марганцовку в тесто капнул.

— Серёг, — говорю. — Цвет видишь?

— Какой цвет?

— Розовый. Камни розовые.

Он присел, потрогал, ногтём поскрёб. Смотрит на меня, как на психа.

— Гранит обычный. Ты вообще спал?

Спал. Спал я нормально. Это не то.

(Спал. Шесть часов, без снов. Только ему не сказал.)

К вечеру двадцать четвёртого — рация сбоила. Вышли на связь с базой, плановый сеанс, двадцать ноль-ноль. Частота правильная. Позывные правильные. А голос... голос Палыча, нашего начальника, звучит не совсем так. Интонации те же, слова те же. «Как обстановка, мужики?» — его фраза, его манера. Но тембр — тоньше на полтона, может, на четверть. Я не музыкант, но слышу.

Серёга с ним минуту поговорил, выключил рацию, к костру сел.

— Палыч чудит, — говорит. — Говорит, мы в квадрате стоим, где нас быть не должно. По его карте — озеро там.

— Озера нет, — сказал я.

— Озера нет, — повторил и засмеялся.

Смех нормальный. Серёгин, хриплый, с присвистом. Но глаза... глаза были, как сказать, плоские при этом. Смеялся рот, а остальное просто наблюдало. Вот и всё.

Двадцать пятого проснулся от тишины. Полной. Никаких птиц, ветра, ручья. Ручей — в двадцати метрах, под его бормотание я засыпал каждую ночь. А здесь — ничего. Как в банке с ватой лежишь.

Расстегнул палатку. Вылез.

Туман, утро. Ручей там. Вода течёт. Только молча. По камням совершенно беззвучно, как ртуть текла.

Вот тогда я испугался. По-настоящему.

Не как в кино, не от хлопка двери. А внутри — где-то между желудком и позвоночником, проснулось что-то такое, чего раньше в себе не знал. Не страх даже — знание. Тело поняло раньше мозга.

Это не то место.

Стою я босиком на траве — и трава неправильная. Мягкая. Слишком мягкая, синтетический газон, что ли. И тёплая чуть, хотя утро холодное было, градусов пять.

Серёга из палатки. Потянулся. Зевнул.

— Кофе есть?

Я смотрю на него. На лицо; знакомое, небритое, шрам на подбородке от велосипедной аварии в детстве. Четырнадцать лет вместе в поле. Человека знаю лучше, чем жену.

— Серёг, — говорю. — Шрам у тебя на какой стороне?

Он подбородок трогает.

Слева.

Шрам слева.

У Серёги шрам всегда справа был. Справа. Точно помню, потому что он его двадцать лет трогает правой рукой, когда думает — жест такой характерный, я его наблюдал бесконечно.

Слева.

— Ты чего? — спрашивает (или то, что Серёгой выглядит). — Плохо спал?

— Нормально, — сказал я.

Нормально. Нормально. Нормально.

Рюкзак за двенадцать минут собрал. Рекорд мой личный. Серёга удивился — ещё двое суток должны были стоять. Я ему: плохо, живот, в посёлок надо. Не спорил. Кивнул, собираться начал.

Шли по тропе. Та же тропа. Деревья те же. Небо голубое, нормальное, дневное — дневных звёзд не видно, вот беда. Я шёл и шаги считал. Если бы не считал — кричать бы начал.

На привале Серёга мне флягу.

— Вода, — сказал.

Я на флягу. Наша, армейская, с вмятиной на боку.

Вмятина с другой стороны была.

— Спасибо, — ответил я и сделал вид, что пью.

Вода без вкуса. Совсем. Как дистиллированная. Горная вода из ручья так не бывает — всегда привкус есть: минералы там, железо, что-то. А это — ничего. Ноль.

К вечеру грунтовка. Машина — «Буханка», убитая, с трещиной на лобовом. Трещина из правого нижнего угла.

Из левого нижнего.

Я за руль. Руки не дрожат — удивительно, думал, будут. Серёга рядом, ноги на бардачок закинул — его привычка.

Серёга левой ноги всегда начинает. Тысячу раз видел.

Сейчас правой начал.

Молча ехали. Двадцать километров до посёлка по грунтовке, в темноте, фары одно и то же выхватывают: колея, трава, лес. Нормальный. Нормальная дорога.

На семнадцатом километре (по одометру считал) Серёга повернулся:

— Ты ведь тоже заметил, да?

Я не ответил. На газ давил.

— Заметил, — сказал он утвердительно. И улыбнулся — той плоской, наблюдающей улыбкой.

— Не волнуйся. Привыкнешь.

— К чему? — спросил я, хотя вопрос задавать не хотел.

— Здесь хорошо, — сказал Серёга. И руку мне на плечо положил. Рука тёплая. Слишком тёплая, как та трава утром.

— Здесь всё почти так же. Почти.

Молчу. Впереди Кырен — огни, столбы, нормальная жизнь. Люди нормальные.

На заправку заехали. Мужик в будке кивнул. Обычный мужик, бурят, куртка в масле.

Обычный.

Я на вывеску смотрю.

«БƐНЗИН».

Вторая буква — не «Е». Не кириллица. Похожа, почти идентична, но горизонтальная линия лишняя.

Я моргнул.

«БЕНЗИН».

Вывеска нормальная. Буквы нормальные.

Серёга стоит рядом, смотрит на меня и улыбается. Терпеливо. Как взрослый — ребёнку, который правила новой игры ещё не понял.

Не та планета, Серёга, подумал я.

А потом понял: Серёга-то знает.

Серёга знает.

И ему это нравится.