Лента контента

Пятница. 19:45.

Я не фанат этой передачи. Никогда не был. Просто так вышло: пульт куда-то дёрнулся, кот нежится на коленях, вставать - значит его потревожить, это святое дело, смотреть кота потревожишь; в общем, Первый канал, заставка, буквы крутятся, вот и Якубович выходит, улыбается привычно.

Тот же. Усы. Пиджак.

Улыбка.

Но глаза.

Я подумал сначала - устал, может быть. Столько лет в этой карусели, эфир за эфиром, пятница за пятницей. Но это были не усталые глаза. Они были - как окна в доме, который давно разломали; стекла вроде целы, шторы висят, а внутри - ничего. Никого. Пусто. Совершенно.

Табло. Шесть букв.

_ _ _ _ _ _

Первые три. Тётя Люда из Саратова, зелёная такая кофта (знаете ли, их на рынках всегда, четыреста рублей стоят, всегда почему-то именно зелёные), принесла банку, огурцов там, хрустящих, по маминому, говорит. Якубович взял, поставил, не пошутил. Но ведь он всегда - всегда! - шутит над подарками, это же его фишка, его ремесло, его - ладно.

Барабан. Щёлк-щёлк-щёлк, стрелка прыгает по секторам, и вот этот звук, Боже, он же самый обычный звук, который я слышал тысячу раз, но сейчас - сейчас он похож на метроном, на часы, на что-то, что считает время, отсчитывает, ведёт учёт.

«Буква М».

Молчание. Не то молчание, которое ведущий делает специально - это другое молчание. Студия - вся студия - онемела, как будто кто-то нажал на кнопку mute на самой реальности, на воздухе, на звуках.

Две секунды. Или три. Или семь - кто угодно считал.

«Есть такая буква».

М _ _ _ _ _

Всё в порядке. Кот не мурлыкнул. Обычно он мурлычет, даже во сне мурлычет, даже когда жрать хочет, а тут просто лежал, смотрел на экран. На экран смотрел.

Второй - мужик, Воронеж, сорок лет или около того, привёз что-то (мёд? самогон? не помню, честное слово), крутит барабан, стрелка летит, щёлк-щёлк.

«Буква О».

Пауза. Коротче первой. И Якубович улыбнулся - у меня внутри, в животе, что-то дёрнулось, как рыба на крючке, как когда лифт проваливается и желудок остаётся наверху.

«Есть».

М О _ _ _ _

Третья - женщина, молодая, красивая, непонятно что здесь забыла вообще. Буква Р.

Зал замолчал. Нет - замолчал не в этот момент. Замолчал раньше. Я просто сейчас это услышал, вот сейчас услышал это молчание, это отсутствие звука, это - вата. Камера пробежала по зрителям, и я увидел: все смотрят на табло. Все одновременно. Не переглядываются, не шушукаются, не доставляют телефоны - просто смотрят.

М О Р _ _ _

Мор.

Слово. Которое я, в общем-то, вслух никогда не произносил. Ну, зачем - не Средневековье же, не чумная яма, не кладбище. А оно висит на табло Первого канала, между рекламой порошка и рекламой йогурта, в самой дурацкой передаче на свете.

Люда побледнела - это я видел отчётливо, камера стояла на ней секунду, может полторы, и лицо из здорового рыночного цвета сделалось серым. Не белым - серым, как газета, как бетон подъезда, как что-то мёртвое.

Якубович улыбнулся. Зубы большие, я раньше не замечал. Или софиты иначе светят, тени упали иначе, и всё лицо перекроилось, и усы стали хищные, что ли, голодные.

«Ну что, будете называть?»

В камеру смотрит. Не на Люду, не на мужика, не на женщину - в камеру. В меня. Сквозь двадцать с чем-то дюймов мерзко-яркого LCD, прямо в переносицу.

Люда открыла рот. Не сказала. Закрыла.

Экран мигнул - полсекунда чёрного - потом студия, но музыка изменилась. Вместо привычной заставки из динамиков полилось другое. Тяжёлое. Бас ударяет в пол, голос - мужской, охрипший, надрывный - он как будто выталкивает из себя звук, не может остановиться, его кто-то заставляет.

«Лю-ди».

Shortparis. Узнал не сразу; мозг отказывался это всё сложить в одну картинку - «Поле Чудес» и Shortparis, Якубович и этот голос, пятница на Первом канале и вот это вот всё вместе. Камера отъезжает - медленнее, чем нужно телевизионной камере, медленнее, чем положено - показывает студию целиком, и зрители раскачиваются. Все. В такт. Синхронно. Головы влево - вправо - влево. Люда раскачивается, у барабана, и глаза у неё теперь такие же, как у Якубовича - пустые. Оконные. Мертвые.

«Лю-ди... лю-ди».

Якубович в центре, один, он не раскачивается. Смотрит в камеру.

Потянулся к табло и открыл букву. Сам. Без игроков, без барабана, без этих чёртовых правил - просто подошёл и перевернул.

М О Р Г _ _

Пятую.

М О Р Г А _

Не хотел я видеть последнюю. Точно не хотел. Рука дёрнулась - не к пульту (пульт так и не нашёлся), к розетке. Выдернуть просто. Провод. Выдернуть и всё, и спать, и утром посмеяться, и рассказать на работе - представляешь, я так устал, что мне передача мерещиться начала как какой-то хоррор.

Выдернул.

Погас.

Тишина. Настоящая. Холодильник гудит, кран на кухне капает третий месяц, звуки нормальные, живые. Я в темноте стою - свет-то я не включал, зачем - и дышу. Вдох. Выдох. Как учили на курсах по стрессу. Вдох на четыре, выдох на семь. Или восемь. Неважно.

Потом телевизор включился.

Сам.

Вилка не в розетке. Шнур лежит на полу. Я видел это - или думал, что видел, темно же. Но экран горит. Голубой. Стерильный.

Табло на весь экран. Все шесть букв открыты.

Но это не то слово.

Совсем не то. Я прочитал - мгновенно, за доль секунды, как читаешь собственное имя на конверте, как вычленяешь его из толпы букв, из любого списка, из пустоты.

Потому что это и было моё имя.

Шесть букв. Голубая подсветка. Буквы чуть подрагивают. Как дышат.

Якубович стоит в центре пустой студии - ни души, только он, барабан и табло - и улыбается. Музыка стихла. И он говорит, спокойно, как говорят «спокойной ночи»:

«Вы назвали. Переходите в финал».

Погас. На этот раз по-настоящему.

Холодильник. Кран. Я лежу.

Из коридора - туда, куда ушёл кот - звук.

Щёлк. Щёлк. Щёлк.

Как барабан. Как метроном. Как счёт.

Я не пошёл проверять.

Лёг. Накрылся одеялом с головой - да, как ребёнок, как идиот - и не спал.

Утро. Телевизор выключен, вилка в розетке (проверил три раза). Кот на кухне, мурлычет, скотина. Пульт нашёлся под диваном.

Включил. Первый канал. Программа: «Поле Чудес», пятница, 19:45.

Уехал к маме в следующую пятницу. Специально. Чтобы не быть дома, чтобы не сидеть перед экраном.

У мамы телевизор включился сам.

В 19:45.

Якубович вышел. Посмотрел в камеру.

«С возвращением. Готовы к суперигре?»

Мама кричит: «Ой, Поле Чудес! Оставь, люблю же!»

Выключил.

Включился через три секунды.

Щёлк. Щёлк. Щёлк.

Лёня проснулся — хлопки. Просто хлопки. Не за стеной, не из ящика с электроникой; они были тут, в спальне, густые и ритмичные, как волны на берегу. Он сел на кровати, спросонок. Темно. Три часа по часам. Жена спит, не шевелится. Хлопки вдруг смолкли — и началась мелодия. Та самая, детская, заставка "Поля чудес". Только медленнее. Вязко, как мёд сквозь щель. А под полом — голос Якубовича, чёткий: «Представьтесь, пожалуйста».

Утро было дрянное.

Не ноябрьское — когда небо провисает до крыш и в душе копится болото. Хуже. Лёня стоял у раковины, тёр щёткой дёсны, в зеркале лицо — помятое, вчерашнее. А в голове эта — привязалась ещё как — мелодия. Пам-пара-пам. Пам-пара-пам. Щётка елозила. В рот попадала пена, розоватая, он сплюнул.

Мелодия сидела в ушах, как назойливая муха, которую не поймаешь. На работе всё разваливалось, но, может, это в порядке вещей, может, так всегда бывает; к обеду же Лёня понял — она не уходит. Мелодия. Тихая, настырная, где-то за левым ухом, и вообще — с утра у него было такое ощущение, будто кто-то смотрит. Из-за монитора. Из угла, где стоит кулер, испускающий монотонный жужжащий звук. Коллега Димон спросил, почему бледный, Лёня ответил не выспался, хотя это было неправдой.

Вечером.

Телевизор включил, переключал каналы: один, другой, третий. На семнадцатом — старый повтор, восьмидесятые, может, девяностые, картинка в зёрнах, цвета как с домашней кассеты. Якубович в пиджаке у барабана, улыбается. Лёня захотел переключить — не переключил.

Смотрел. На табло слово, семь букв, открыта одна — вторая, К. И внизу, где обычно подсказка про тему, написано: СПОСОБ КАЗНИ.

Женщина крутанула барабан. Стрелка застучала, и Лёня, присмотревшись, вдруг заметил сектора — обычно там что, очки, приз, банкрот? А тут слова: Виселица. Эксгумация. Четвертование. Суперигра. И один, красный, без подписи, только пятно тёмно-бурое, засохшее, как давно не мытый пол.

Стрелка остановилась.

«Виселица!» Якубович весёлый, бодрый. Зал захлопал. На экране женщина оскалилась — нет, улыбнулась, трудно разобрать — и назвала букву. Э. На табло открылась первая. Э... К...

Лёня выключил телевизор.

Сидел в темноте. Минуты две? Или пять? Не считал. В груди что-то дёрнулось, как рыба на крючке, и это было не страхом, скорее узнаванием, будто он уже видел, или должен был. Потёр глаза. Пошёл на кухню, налил воды, выпил. Из комнаты доносилось.

Голубое свечение.

Телевизор работал. Шнур, кнопка, щелчок, он выключал, Лёня помнит точно, но из комнаты шла синева, и Якубович говорил про рекламную паузу и засмеялся, смех булькающий, как хохот под водой. Вернулся. На экране студия, пустая; ни зрителей, ни участников, только барабан, табло и Якубович, стоит, смотрит. Руки за спиной. Улыбка узкая, аккуратная, губы сжаты.

Потом он поднял руки.

В правой — петух. Белый, крупный, дёргал головой. В левой — (Лёня не сразу понял) — тесак, мясницкий, широкий. Якубович поставил птицу на барабан, она забилась, и одним движением — коротким, будничным, как хлеб порезать — отсёк голову.

Звука не было. Должен был быть, но телевизор молчал, и Лёня видел: тело дёрнулось, кровь плеснула на сектора, но — тишина, ватная, полная. Якубович поднёс обрубок к лицу, двумя пальцами, как бокал, и пил. Красные губы. Красная борода. Красная рубашка (или белая, просто залитая). Поднял голову, посмотрел в камеру, и звук вернулся: «Поднимем бокалы».

Лёня выдернул шнур из розетки.

Телевизор погас. Стоял, держа вилку, слушал. Тихо. Машина где-то. Капает кран. Нормально же? Положил шнур на пол. Руки тряслись. Кошмар. Галлюцинация. Переработал. Нервы. Вчерашнее пиво.

Лёг спать. Не спалось.

В три ночи — опять мелодия. Только теперь не из-под пола; она звучала отовсюду, из стен, из подушки, из собственной головы, будто кость черепа вибрировала. Лёня открыл глаза.

Телевизор работал.

Шнур на полу — не подключён. Экран горел. Студия. Зрители. Все старухи — одинаковые, в платках, с корзинами, из которых торчало (Лёня пригляделся и жалел об этом) что-то бледное, мокрое, пульсирующее. Одна повернулась к камере, лицо крючком, один глаз с бельмом, рот щель, и подняла корзину выше. В ней лежала рука. По локоть. С обручальным кольцом. Сказала: «Угощение от Рязанской области» — и зал захлопал, старухи жевали содержимое, причмокивали.

Якубович стоял у барабана.

Пиджак сменился на чёрный балахон — длинный, с капюшоном, как на средневековых гравюрах палачей. Потирал руки.

«У нас суперигра!» — объявил он. Из-за кулис вышел человек. Лёня. То есть он увидел себя на экране: та же футболка, те же трусы (он и сейчас в них лежал), тот же шрам на подбородке от велосипеда, девятый класс. Экранный Лёня растерян, вертит головой, щурится от софитов. Настоящий хотел закричать и не смог; горло заклинило.

«Правила суперигры!» Якубович расставил руки. «Выбираете три буквы. Угадаете слово — приз!».

Табло загорелось. Десять букв. ВАША УЧАСТЬ.

Экранный Лёня открыл рот. Голос чужой, хриплый, как у плохо озвученного персонажа. С... Р... Т... Открылись три буквы: _М_РТ_____

Якубович хлопнул в ладоши. «Назовёте слово?».

Молчание. Даже кран перестал капать. Старухи в зале жевали. Одна причмокивала.

«Время!» — сказал Якубович. — «Правильный ответ...» Табло мигнуло. С-М-Е-Р-Т-Н-И-К-О-В. «Смертников! Не угадали!».

Зал загудел. Старухи встали, корзины покачивались, содержимое вываливалось, шлёпалось, шевелилось. Якубович повернулся к экранному Лёне, снял капюшон. Лицо то же, усы, залысины, но глаза — чёрные. Не карие; чёрные целиком, две дыры.

«Победитель — становится — жертвой», — произнёс он по слогам, каждое слово падало как гиря в колодец.

Барабан завертелся сам. Стрелка стучала: тук-тук-тук, быстрее, быстрее, сектора мелькали — виселица, эксгумация, потрошение, красный, бурый, чёрный — и звук стука сливался с сердцебиением, и Лёня не мог понять: это барабан или его пульс?

Остановился.

Красный. Пустой, без подписи. Якубович наклонился, прочёл невидимое и поднял голову. «Сектор — "приз" — на барабане», — сказал тихо. И посмотрел прямо в камеру. Прямо на Лёню. На настоящего. Лёня понял это с абсолютной ясностью: он смотрит на меня.

«Приз — это вы», — сказал Якубович.

Телевизор погас.

Темнота. Полная. Лёня лежал, не двигаясь, не дыша. Тихо. Даже кран перестал. Даже машин за окном нет. Мёртвая тишина.

А потом.

Из прихожей. Аплодисменты. Медленные. Хлоп. Хлоп. Хлоп. Ритмичные, как прибой.

И голос — не из телевизора, не из стены, а оттуда, из-за двери в спальню, совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки: «Леонид, вы крутите барабан... или назовёте слово?».

Лёня зажмурился.

Мелодия. Пам-пара-пам.

Дверь начала открываться.

Лёха жил в однушке в Бирюлёво. Жрал доширак. По пятницам смотрел «Битву экстрасенсов» — не потому что верил в этот цирк (он вообще почти ничему не верил и этим горился), а потому что телевизор ловил только три канала, и на остальных двух вечно шёл футбол. Бегают себе в трусах, мяч гоняют туда-сюда, публика орёт. Лёха этот вот спорт ненавидел с остервенением.

В ту пятницу экстрасенсов было шестеро. Раньше обычно трое или четверо приходили. Шестеро — это уже как-то многовато, подумал Лёха, разломав брикет лапши прямо над кастрюлей. Потом ведущий объявил «ритуал номер шесть», и в его голосе что-то произошло — треснуло, будто человек буквально за секунду до прямого эфира узнал ч-то такое, которое знать не должен был.

Хмык. Постановка, конечно. Всё здесь — постановка: и слёзы этих так называемых «матерей», и дрожащие руки «ясновидящих», и вот этот театральный надлом в голосе ведущего, который кажется таким реальным, но реален только потому, что его разучили. Лёха был горд своей трезвостью, честно говоря. Не верил ни в бога, ни в чёрта, ни в гороскопы — ничего такого. Даже в то, что сосед сверху стучит просто так, по делу. Сосед стучал нарочно, это Лёха знал точно.

На экране шестеро человек встали в круг.

Обычно они садились, щупали какие-нибудь фотографии, заламывали глаза — типичный номер. Но тут вот встали. Встали — и камера дёрнулась. Нет, правда дёрнулась, не это самое, не монтаж. Оператор будто шагнул назад, испугавшись. Лёха выпустил тысячи выпусков этого шоу, если считать все годы просмотров, и он различал монтажный переход от живой дрожи пальцев оператора.

Это была именно дрожь.

— Ритуал номер шесть, — повторил ведущий. На этот раз Лёха углядел: руки у него, те что держали карточки, побелели, костяшки пальцев светлели. — Участники должны... — Пауза. Долгая. Секунды три, может быть четыре. На телевидении три секунды молчания — это как вечность, это провал, это за пультом кто-то на последних буквах ругается в гарнитуру. — ...установить контакт.

С кем — не уточнил. Просто так оставил.

Лёха подтянул кастрюлю с лапшой поближе, сел на давно продавленный диван (пружина слева торчала, кусала через ткань, но он уже привык к этой боли), уставился в экран, не отводя взгляда.

Шестеро стояли в кругу. Руки вдоль тела, не сцеплены. Глаза открыты. Здоровенный мужик, лысый, с серьгой, начал шевелить губами. Без звука. Камера наехала — крупный план его лица — и Лёха разобрал: считает. Раз, два, три, четыре...

Телевизор мигнул.

Не выключился. Именно мигнул. Доля секунды — темнота, щелчок, потом картинка. Только свет в студии стал другим. Желтее. Грязнее. Как в подъезде, когда лампочка почти сдохла, светит из последних сил.

Лёха ковырнул вилкой лапшу. Взял в рот. Остыла уже.

— Постановка, — сказал вслух. В пустой квартире это звучало не как мысль, а как факт, как приговор: мужик сказал, значит, оно такое. Постановка.

Но одна из участниц (тётка лет пятидесяти, в цветастом платке, одна из тех, что называют себя потомственными) вдруг упала. Не упала — рухнула. На колени, прямо в пол студии, и микрофон поймал этот звук: гулкий, влажный, от которого у Лёхи стало как-то дурно в животе. Так не падают специально. Так падают, когда ноги перестают слушаться, когда тело просто выключается.

Ведущий не отреагировал.

Вот это было странно. На любом шоу, даже таком дешёвом, если участнику вдруг плохо, всё сразу начинается: люди с везде, камера отъезжает, кто-то суёт нашатырь, врачи появляются. Но ведущий просто стоял и смотрел. Остальные пятеро стояли. А тётка на коленях подняла лицо — на нём не было ничего. Совсем ничего. Как выключенный экран, как отключённый телефон.

Лёха поставил кастрюлю на пол рядом с собой.

Считающий мужик с серьгой дошёл до какого-то числа, замолчал. Потом открыл рот пошире — и из него пошла кровь. Не потекла, не хлынула с фонтаном. Пошла — как вода из крана, когда открываешь на четверть оборота. Тёмная, ровная струйка по подбородку, на рубашку, на пол студии.

Постановка, подумал Лёха. Капсулы с краской, всё известное дело. Он видел на ютубе видосы — берут, прикусывают, краска капает, готово. Не кровь, а краска, обычная.

Но камера не отъезжала. Наоборот — наезжала, крупный план, и Лёха узрел: кровь (краска? всё равно) шла не изо рта. Из глаз. Сочилась из уголков глаз, по скулам текла, с мочки уха капала — того самого уха с серьгой.

Телевизор мигнул снова.

Когда картинка вернулась, в студии была тишина. Абсолютная, полная. Лёха даже дыхания не слышал — ни своего, ни шести человек на экране. Потом сообразил: звук пропал. Телек работает, изображение идёт, но звука нет. Полной тишины.

Он взял пульт. Прибавил громкость. Полоска на экране поползла вправо: 15, 20, 30, 45, максимум — ничего не изменилось. Тишина. Как если б кто-то по ту сторону экрана нажал mute и потом кнопку сломал, чтоб не отжиналась.

А потом — вот в этом месте Лёхина трезвость ума, та самая, в которой он так гордился, дала первую трещину (маленькую, как царапина на стекле, но трещину) — ведущий повернулся к камере. Не к зрительному залу, не к участникам. К камере. К Лёхе. И шепнул. Звук вернулся только на эту одну секунду, хриплый, как из-под воды, как из-под земли:

— Не переключай.

Лёха переключил.

Футбол. Бегают. Мяч. Трибуны орут. Нормальный мир, понятный, в котором всё правила следует.

Он просидел на футбольном канале минут семь. Может, двенадцать. Дольше, чем хотел. Руки подрагивали, но это ерунда — натрий в дошираке, давление, нервишки. Потом переключил назад.

Студия была пуста.

То есть не пуста. Студия была — но людей там не было. Шесть стульев в кругу (когда они, интересно, стулья поставили, когда встали же раньше?). На полу пятна. Камера стояла криво, будто её толкнули и она намертво замерла на штативе под какой-то дурацкий углом. В углу экрана край чего-то красного. Ткани? Нет. Лёха смотрел, смотрел — это был платок. Цветастый. Тёткин платок.

Он лежал на полу, и конец его был мокрый.

Телевизор мигнул в третий раз. На этот раз экран не вернулся — завис на помехах. Белый шум, серая рябь, то самое шипение, которое в детстве означало конец эфира, спать пора, уже ночь.

Лёха выключил. Встал. Прошёл на кухню, вылил остатки лапши в раковину, помыл кастрюлю — руки не дрожали, всё нормально. Постановка. Рейтинги падают, придумали жестяков, капсулы с краской, фокусы для дураков. «Не переключай» — дешёвый трюк, видел он таких сто.

Вернулся.

Телевизор работал.

Он его выключил. Точно выключил — нажал, экран потух, услышал щелчок, всё. Но телевизор работал.

На экране была не студия.

На экране была комната. Его комната. Снятая откуда-то сверху, из того угла потолка, где трещина — та, что Лёха заклеивал обоями, но обои отошли. Он видел свой диван, свою кастрюлю на полу, видел свои тапки. Балконную дверь, засохшую герань на подоконнике.

Видел себя — стоящего перед этим самым телевизором.

Вид со спины. Затылок, линялая футболка, трусы в клетку. Испугаться не успел толком — мозг ещё бежал по привычной тропе: постановка, розыгрыш, скрытая камера, идиотское шоу. Но тропа обрывалась потому что в углу экрана, в том самом углу потолка с трещиной, что-то двигалось.

Маленькое. Тёмное. Как паук, только не паук. Пауки не улыбаются.

Лёха поднял голову. Посмотрел на потолок.

Трещина в углу была шире, чем он помнил. Обои вокруг неё потемнели. И из неё — он увидел краем глаза, боковым зрением, тем что движенье ловит лучше, чем прямой взгляд, — из трещины смотрели.

Он не закричал. Просто сел на пол. Ноги перестали работать — как у той тётки в студии.

Телевизор зашипел белым шумом.

Потом голос — не ведущего, другой, странный, как если б шесть человек говорили хором, но чуть вразнобой, не в такт — произнёс:

— Ритуал завершён. Контакт установлен.

Экран погас. Насовсем. Лёха сидел на полу в темноте и слушал, как в трещине на потолке что-то дышит. Медленно. Ровно. Терпеливо. Так дышат те, кто никуда не спешит, кто может ждать.

Он вспомнил: балкон на первом этаже, окно не заклеено, можно встать прямо сейчас, в трусах, в тапках, без паспорта и документов, на улицу, где светят фонари, где ларёк, где Зина торгует сушками до двух ночи.

Но не встал.

Потому что дышало не только сверху. Отовсюду: из-за обоев, из-под дивана, из кастрюли в раковине. Квартира дышала.

И откуда-то — из телевизора? из стен? из собственной башки? — тихо-тихо считали.

Раз.

Два.

Три.