Лента контента

Запись сорок первая.

Конспект: Температура. Трещина. Неизвестная переменная.

Сегодня утром, ровно в 07:00 — как положено, как всегда — я проснулся. Прозрачные стены моего нумера, Скрижаль, отражающая расписание дня, завтрак: нефтяная пища, каждый кусок — калорийно выверен. Все правильно. Все на месте.

Но.

На потолке — трещина. Тонкая, как волос, она идет от северо-западного угла к середине. Я подал заявку в Бюро Ремонта. Номер заявки: 7741-Д. Больше об этом думать незачем. Трещина — это архитектурная погрешность, ничего больше. Она находится вне меня.

Разумеется.

На лекции в Аудиториуме я делал записи о новом двигателе ИНТЕГРАЛА-2. Проект утвержден Благодетелем. Теоретически мне следует — и я действительно — испытываю удовлетворение. Это правильное чувство. Единственно возможное.

R-13 сидел рядом. Он улыбался. После Операции он улыбается постоянно — ровная, симметричная улыбка, как парабола. Раньше его губы... нет. Раньше — это категория, которая не имеет значения. Мне объяснили. Операция объяснила.

И все-таки.

(Здесь я должен остановиться. Выражение «и все-таки» — иррационально. Оно предполагает отклонение от вывода, к которому привела логическая цепь. После Операции таких отклонений быть не может. Значит, я не написал «и все-таки». Вычеркиваю.)

...

Сегодня, в 14:00, во время личного часа я шел по проспекту. Стеклянные стены. Солнце — прямое, как линейка, ложилось полосами на мостовую. Все прозрачно. Все просматривается.

На скамейке сидел нумер. Женский. Юнифа. Номер на бейдже — О-74. Она сидела совершенно неподвижно. Руки на коленях. Глаза открыты.

Я прошел мимо.

Через двенадцать шагов — я считал — остановился. Вернулся. О-74 сидела так же. Глаза — два стеклянных круга. Не моргала. Мне показалось — или не показалось, разница несущественна, — что на ее щеке влажная полоса. Вертикальная. От глаза вниз.

Слеза? Нет. После Операции — невозможно. Конденсат. Температура воздуха — 22°С, влажность — 61%. При таких параметрах конденсат на коже маловероятен, но допустим. Допустим.

Я пошел дальше. Через шестнадцать шагов — снова остановился. Почему? На это нет ответа. Вернее, ответ есть: ноги остановились. Это мышечная реакция. Она объясняется — нет, подождите. Она должна объясняться. Но я не могу подобрать формулу. Запрашивать медицинский осмотр? Из-за ног?

Вечером — трещина на потолке стала длиннее. На 4 сантиметра, если мой глазомер верен. А он верен — я строитель ИНТЕГРАЛА, я умею считать.

4 сантиметра.

Это число мне не нравится. — Нет. «Не нравится» — иррациональная категория. Число не может нравиться или не нравиться. Число — это число. 4 — это 4. Корень из 16. Половина 8. Факториал — 4! = 24. Просто число.

Но трещина растет.

Запись сорок вторая.

Конспект: Зеленая Стена. Звук. Ноль.

Сегодня я видел Зеленую Стену.

Разумеется, я видел ее тысячи раз. Она всегда была — ровная линия на горизонте, отделяющая нас от дикого, нерационального мира за ней. Стекло и бетон. Абсолют.

Но сегодня — сегодня из-за Стены шел звук.

Низкий, почти неслышный, на грани между звуком и вибрацией. Как если бы что-то огромное дышало за толщей стекла. Или — нет, не дышало. Дыхание — это ритмический процесс, а этот звук был аритмичен. Он возникал, обрывался, возникал снова — но в другом регистре. Как если бы кто-то перебирал клавиши, не зная мелодии. Или — зная, но другую.

Я стоял и слушал. Минуту. Или пять. Или — не знаю. Время, которое я не зафиксировал, — потерянное время. Недопустимо.

Рядом прошел нумер S — один из тех, чья работа — наблюдать. Он посмотрел на меня. На его лице — ничего. Лица после Операции — чистые поверхности, как стертые грифельные доски. Ни одного лишнего штриха.

Но я заметил: его шаг на секунду сбился. На одну секунду — левая нога чуть задержалась, прежде чем опуститься на мостовую. Как если бы и он — нет.

Нет.

(Я опять пишу «как если бы». Это сравнение. Сравнения — инструмент поэтов, то есть больных людей. Тех, кто жил до Операции. Но я — после. Я здоров. Я — чистое число.)

...

Вечером — заявка 7741-Д по-прежнему без ответа. Трещина на потолке разветвилась. Теперь она имеет форму, которую я не могу описать математически. Это не парабола, не гипербола, не прямая. Это — произвольная кривая. Иррациональная кривая.

Как √2.

Как число, которое нельзя выразить дробью. Которое тянется после запятой — бесконечно, без повторений, без закона. 1,41421356...

Я лег в кровать ровно в 22:30. Закрыл глаза. В темноте — трещина светилась. Нет, конечно, не светилась. Это послеобраз на сетчатке. Физиология. Но я видел ее — разветвленную, растущую, проникающую сквозь потолок, сквозь этажи, сквозь все здание Единого Государства.

Как корни. Как корни дерева — там, за Зеленой Стеной, в диком мире, где все иррационально и живо.

Я уснул. И не запомнил снов. После Операции снов не бывает.

Но утром подушка была мокрой.

Конденсат. Конечно, конденсат. Температура — 21°С, влажность — 63%.

Конденсат.

Запись сорок третья.

Конспект: Последняя формула. Или первая.

Число I-330 ликвидировано. Это факт. Факты не обсуждаются.

Но сегодня — на стене Аудиториума, где читают утреннюю Газету Единого Государства, — кто-то написал. Чем-то черным, может быть, углем, может быть, чем-то другим. Написал одну букву.

I.

Просто «I». Вертикальная черта с засечками. Как единица. Как — один.

К моменту, когда я увидел это, буква была почти стерта — дежурный нумер тер ее тряпкой. Но я успел. Увидел.

И — ничего не почувствовал. Ничего. Так и должно быть. Операция работает. Разум победил.

Победил.

Однако — странная деталь. Дежурный нумер тер стену методично, круговыми движениями, как предписывает инструкция. Но когда он закончил — встал и посмотрел на то место, где была буква. Долго. Секунд семь. Может, восемь. А потом поднял руку — и пальцем, по чистой стене, повторил контур. «I». Сверху вниз, засечка, засечка.

И ушел.

Может быть, это тоже часть инструкции. Проверка качества уборки. Тактильный контроль. Наверняка. Должно быть.

...

Я вернулся в свой нумер. Сел за стол. Достал бумагу. Карандаш.

И вот — пишу. Зачем? Мои записи — они были нужны, когда я был болен. Когда во мне жила фантазия, как паразит, как √-1. Теперь я здоров. Мне незачем писать.

Но карандаш движется. Рука движется. Буквы ложатся на бумагу — одна за другой, как нумера в строю на утренней прогулке.

Я здоров.

Трещина на потолке — от стены до стены.

Я абсолютно здоров.

Запись сорок четвертая.

Конспект: —

Сегодня не могу сформулировать конспект. Впервые. Строка «Конспект» предполагает, что содержание записи можно свернуть в три-четыре слова. Что оно — линейно. Что у него есть тема.

А у меня — только трещина. И звук за Стеной. И мокрая подушка. И нумер О-74, которая до сих пор, наверное, сидит на той скамейке — или не сидит, мне неоткуда знать, ведь я не возвращался. Не возвращался? Нет, возвращался. Вчера. Скамейка была пуста.

На спинке — процарапано что-то. Цифры. Координаты? Номер? Я наклонился.

√-1.

Мнимая единица.

Число, которого не существует — но без которого не работает ни одна формула, описывающая реальный мир. Число-призрак. Число-фантазия.

Я выпрямился. Огляделся. Проспект был пуст. Стеклянный, прямой, залитый солнцем — пуст.

И мне показалось — на одну секунду, на долю секунды — что за Зеленой Стеной что-то шевельнулось. Не зверь. Не птица. Что-то другое.

Что-то, что ждет.

Я развернулся и пошел обратно. Шаг — ровный. Спина — прямая. Лицо — поверхность.

Но в кармане — смятый листок. Тот, на который я переписал: √-1.

Зачем?

Разум должен победить.

Должен.

Запись D-503: Дневник после исцеления

Запись сороковая (и последняя? нет, не последняя — продолжение)

Вчера мне удалили фантазию. Сегодня я пишу.

Между этими двумя фактами — противоречие. Я это осознаю. Тот, у кого нет фантазии, не нуждается в дневнике. Дневник — это разговор с воображаемым читателем, а воображаемое — это и есть фантазия. Следовательно, я не должен писать.

Но я пишу.

Можно объяснить это привычкой. Рефлексом. Моторная память: рука берёт карандаш, рука движется по бумаге. Нейроны, которые отвечают за письмо, находятся не в том отделе мозга, который оперировали. Это — логично. Это — успокаивает.

Вот только я не помню, как начал писать. Я проснулся — и уже писал. Карандаш был в руке. На стене — на стене! — четыре строчки цифр. Мелких, аккуратных. Моим почерком.

28-9-19-20-1

Я перевёл. Каждая цифра — порядковый номер буквы. Двадцать восьмая... нет. В нашем алфавите нет двадцать восьмой. Я пересчитал. Если использовать старый алфавит, тот, до реформы, то:

Ч-И-С-Т-А

Чиста. Рука написала: «чиста». Странно. Неинформативно.

Я стёр написанное со стены. Протёр поверхность стандартным раствором. Проверил — чисто. Лёг. Уснул. Проснулся.

Новая запись. На другой стене.

9-330

I-330.

Я знаю, кто это. Это нумер. Женский нумер, который был связан с заговором Мефи. Которого больше нет. Я читал рапорт. Она — ликвидирована. Это слово. Официальное. Точное. Не оставляющее места для интерпретаций.

Но моя рука написала её номер на стене.

Я стёр. Лёг. Не спал — контролировал. Руки — на одеяле. Обе. Я видел их. Следил за ними.

В четыре часа семнадцать минут левая рука дёрнулась. Я удержал её правой. Она — дёргалась. Как отдельное существо. Как нечто, что не подчиняется мне.

Я включил свет и осмотрел руку. Обычная рука. Мужская. С математически точными пропорциями (я измерял — всё в норме). Но под кожей — я видел — мышцы двигались. Сами. Мелко, быстро. Как будто рука пыталась что-то сказать.

Мне следует обратиться к врачу. Это очевидно. Моторная дисфункция после операции — документированный побочный эффект. Ничего сверхъестественного. Ничего.

Но я не обратился.

Почему — не знаю. Незнание «почему» при наличии ясного «что» — это и есть отсутствие фантазии. Раньше я бы придумал причину. Сочинил бы объяснение, красивое, как иррациональное число. А сейчас — просто не пошёл. Без причины.

Сегодня — день третий после Операции. Рука написала ночью длинный текст. На полу. Мелом, которого у меня нет. Я не знаю, откуда мел. Это — факт, не фантазия. Мела не было, а текст — есть.

«Ты думаешь, что тебя вылечили. Но болезнь — это и был ты. Не фантазия. Не иррациональность. Ты. Тебя удалили из тебя, и то, что осталось — мебель. Функция. Нумер без числителя. Ты — дробь, у которой вырезали верх».

Я прочёл это трижды. Текст — грамматически корректный. Логически — спорный. Стилистически — не мой. Я так не пишу. Не писал даже до Операции.

Так писала I-330.

Это невозможно. Она ликвидирована. Мёртвые не пишут чужими руками. Это было бы — фантазия. А у меня фантазии нет.

Значит — это реальность.

Значит — моя рука помнит то, что забыл мозг.

Я не стал стирать. Пусть стоит. Утром придёт проверка — увидят, сделают выводы, примут меры. Это — правильно. Это — порядок.

Но я поймал себя на том, что перечитываю. Медленно. Шевеля губами.

Как будто слушаю голос.

Которого нет.

Который — есть.