Лента контента

К. проснулся оттого, что кто-то стоял над ним.

Не рядом — именно над ним, как будто потолок комнаты вдруг приобрел лицо. Это был чиновник. Маленький, с бледными руками и воротником, который казался слишком большим для его шеи, — или, вернее, шея казалась слишком маленькой для воротника, что, впрочем, одно и то же, хотя К. не мог бы сказать наверняка, потому что разница между этими двумя утверждениями, при всей их кажущейся симметрии, была, вероятно, принципиальна для кого-нибудь в Замке.

— Вы К.? — спросил чиновник.

— Да, — ответил К. и сел на кровати.

— Землемер?

— Землемер.

Чиновник кивнул. Не одобрительно и не осуждающе — просто кивнул, как кивает механизм, когда в него опускают монету. Затем он достал из портфеля — портфель был темной кожи, потертый, с медной застежкой, которая не закрывалась до конца, — стопку бумаг и принялся листать.

— Дело в том, — сказал чиновник, — что ваше прошение рассмотрено. Прошение от четырнадцатого числа, копия которого, заверенная Бюргелем, была направлена в секретариат Кламма, а оттуда — после надлежащей обработки — в подотдел регистрации земельных претензий, где оно пролежало некоторое время, и не потому, что было забыто, — ни в коем случае! — а потому, что подотдел в этот период проходил внутреннюю реорганизацию, связанную с пересмотром номенклатуры документов второй и третьей категории, к которой ваше прошение, строго говоря, не относилось, но могло бы относиться при определенных обстоятельствах, которые, к счастью или к несчастью — тут мнения расходятся — не наступили.

К. слушал. Он давно уже научился слушать так, как слушают шум воды: не вникая в каждое слово, но улавливая общее направление потока. Поток, как правило, шел по кругу.

— И каков результат? — спросил К.

Чиновник поднял глаза. В них было что-то — не удивление, нет, — скорее, мягкое разочарование, какое бывает у учителя, чей ученик задал вопрос, обнаруживающий полнейшее непонимание предмета.

— Результат? — переспросил чиновник. — Вы хотите знать результат?

— Да. Мое прошение — одобрено или отклонено?

Чиновник сложил бумаги. Потом разложил их снова. Потом снова сложил — но в другом порядке, так что верхний лист оказался внизу, а нижний — наверху, и К. подумал: а может быть, в этом и заключается весь процесс — бесконечное перекладывание одних и тех же страниц, каждый раз в новой последовательности, каждый раз — якобы другой документ.

— Видите ли, — сказал чиновник, и голос его стал мягче, почти доверительным, — понятия «одобрено» и «отклонено» несколько... как бы это выразить... устарели. Замок перешел на новую систему. Теперь прошения не одобряются и не отклоняются. Они — обрабатываются. Процесс обработки является непрерывным. Ваше прошение находится в состоянии обработки, и это, если позволите, наилучшее состояние, в каком прошение может находиться, потому что обработка означает, что им занимаются, в то время как одобрение или отклонение означало бы, что им перестали заниматься, а это, согласитесь, хуже.

К. встал. Ноги затекли — он спал прямо в одежде, на узкой кровати в трактире, и одеяло было влажным, и подушка пахла чужими волосами. Или своими. К этому моменту он прожил в деревне так долго, что его собственные волосы, его одежда, его запах — все стало частью этого места, как мох на камне.

— Мне нужно попасть в Замок, — сказал К.

— Да, — ответил чиновник. — Это известно.

— И?

— И вы стоите на верном пути. — Чиновник застегнул портфель (застежка, как и прежде, не закрылась). — Путь в Замок существует. Он задокументирован. Есть даже схема — семнадцатого года, и хотя с тех пор топография несколько изменилась, потому что была проведена малая перепланировка северо-западного крыла, а также демонтирован вспомогательный мост через ров, который, впрочем, никогда не использовался по назначению, — схема в целом остается действительной. При определенном допущении.

— Каком допущении?

— Что вы не будете ею пользоваться.

К. молчал.

— Это не парадокс, — поспешно добавил чиновник. — Схема верна, но предназначена для тех, кто уже находится в Замке. Для ориентации внутри. Для входа извне она не годится, потому что вход — это, строго говоря, не пространственная категория, а административная. Вы не входите в Замок — вам оформляют вход. Это разные процедуры, хотя результат... — он помедлил, как если бы сам запутался, но тут же выправился: — хотя результат, безусловно, совпадает. Или совпал бы. Если бы вопрос о результате стоял. Но он, как я уже объяснил, не стоит.

Чиновник направился к двери. На пороге обернулся.

— Ах, и еще. Вам назначен помощник. Некий Варнава — вы, кажется, знакомы. Он будет приносить вам сообщения из Замка. Регулярность доставки... ну, регулярность — понятие относительное. Скажем так: сообщения будут приходить. Когда — зависит от обстоятельств. Каких — выяснится по мере поступления.

Он ушел. Дверь закрылась. Не хлопнула, нет — закрылась ровно, тихо, как закрывается глава в книге.

К. сел обратно на кровать.

Внизу, в трактире, кто-то двигал мебель — скрежет ножек по каменному полу. Хозяйка, наверное. Или один из помощников — тех двоих, которых К. давно перестал различать, потому что они сами, казалось, не считали нужным различаться. Они были — функция. Два проявления одной и той же бесполезности.

К. подошел к окну.

За окном лежал снег — ровный, плотный, белый, как чистый бланк. Замок был там, наверху. К. видел его каждый день. Башни. Крыши. Стены. Иногда ему казалось, что Замок приближается — не физически, а как-то иначе; как приближается мысль, которую не можешь додумать, — вот она уже почти здесь, уже почти сформулирована, но всегда — всегда — в последний момент расплывается.

А может быть, подумал К., Замок и был — мыслью. Недодуманной, общей, ничьей мыслью, которая повисла над деревней, и все смотрели на нее снизу, и все о ней говорили, и никто — ни единый человек — не знал, о чем именно.

Фрида вошла без стука. Она делала так всегда — не из бесцеремонности, а потому что дверь в их отношениях давно перестала быть границей.

— Тебя опять искали, — сказала она.

— Кто?

— Не знаю. Кто-то. Мальчик из канцелярии. Или не мальчик. Маленький. С портфелем.

— Он уже был здесь.

— Другой.

К. посмотрел на нее. Фрида стояла у двери и выглядела так, как выглядят люди, которые давно перестали ждать чего бы то ни было, но еще не научились не ждать. Промежуточное состояние. Как прошение в обработке.

— Ты когда-нибудь была в Замке? — спросил К.

Фрида не ответила. Она подошла к окну, встала рядом с ним, и они оба смотрели вверх — на башни, на крыши, на стены, которые в утреннем свете казались ближе, чем когда-либо.

— Иногда, — сказала Фрида, не поворачиваясь, — мне кажется, что Замка нет.

— А что есть?

— Дорога. Дорога, которая ведет вверх. Только дорога.

К. промолчал. За окном маленький чиновник шел по снегу прочь от трактира. Портфель болтался в руке. Застежка поблескивала. Следы на снегу были ровные, одинаковые, как строчки в казенном формуляре.

К. оделся. Вышел.

Снег скрипел.

Дорога вела вверх.

Она всегда вела вверх.

К. проснулся оттого, что кто-то тряс его за плечо. Это был Варнава — или нет, не Варнава; человек стоял в темноте, и К. видел только очертания шляпы, нелепо высокой, будто карнавальной. «Вас вызывают», — сказал человек, и голос его был сухой, как бумага, которую рвут надвое.

К. сел на кровати. Холод. Ноги босые, пол ледяной, половицы скрипнули — всё как обычно в этой проклятой гостинице, где каждая ночь похожа на предыдущую, а утро никогда по-настоящему не наступает.

«Вызывают — куда?» — спросил К., и собственный голос показался ему чужим, принадлежащим кому-то, кто задавал подобные вопросы уже тысячу раз и давно перестал ждать ответа.

Человек в шляпе молчал. Потом повернулся и вышел, оставив дверь открытой. В коридоре тянуло гарью — кто-то опять жёг бумаги в печи на первом этаже; хозяйка или её помощница, или один из бесчисленных слуг Замка, которые появлялись и исчезали, точно их выдувало сквозняком.

К. оделся. Руки тряслись — не от страха, нет; от того странного возбуждения, которое охватывало его всякий раз, когда Замок подавал признаки жизни. Это было как... ну, как дёрганье рыболовной лески — неизвестно, рыба ли на крючке или просто течение.

Он вышел.

Деревня лежала в предрассветных сумерках, и снег скрипел под сапогами так громко, что К. казалось — его слышат все. Дома стояли тёмные, слепые; ни одного огонька. Только далеко, на холме, в окнах Замка горело что-то — не свет, а скорее отсутствие темноты, если такое возможно. К. много раз пытался определить, что именно он видит, когда смотрит на Замок ночью, и каждый раз приходил к выводу, что определить невозможно.

Человек в шляпе шёл впереди. Не оглядывался.

«Послушайте, — сказал К., ускоряя шаг, — я имею право знать, кто меня вызывает. Кламм? Или кто-то из канцелярии?»

Никакого ответа. К. почувствовал раздражение — тупое, привычное, почти уютное в своей бессмысленности. За месяцы, проведённые в деревне, он научился носить это раздражение как старый пиджак; оно не жало, не давило, просто было на нём всегда.

Они свернули. К. ожидал, что человек поведёт его к мосту — обычным путём, — но вместо этого они пошли между домами, по узкой тропинке, которой К. раньше не видел. Хотя — мог и видеть; деревня постоянно менялась, тропинки появлялись и исчезали, заборы перемещались на метр влево или вправо, и никто не считал нужным это объяснять.

«Новая дорога?» — спросил К.

Молчание.

Тропинка вела вверх. Круто вверх. Снег здесь был глубже — по колено — и К. проваливался, цеплялся за ветки, которые царапали лицо. Человек в шляпе, однако, шагал легко, будто по мостовой; снег не проминался под его ногами, и К. подумал — вяло, без удивления — что, возможно, этот человек не имеет веса. Или не имеет ног. Или не существует. В этой деревне подобные мысли давно перестали казаться безумными.

Они поднимались минут двадцать. Или час. К. не знал; он потерял часы ещё на второй неделе — Фрида сказала, что часы здесь «не нужны», и забрала их куда-то, и он не стал спорить, потому что спорить с Фридой было так же бесполезно, как спорить с Замком, с той разницей, что Фрида хотя бы отвечала.

Фрида.

Он не думал о ней уже... сколько? Дни смешались. Она ушла к Иеремии, или вернулась к Кламму, или — третий вариант — просто перестала существовать, как перестают существовать персонажи сна, когда сновидец переключается на другой сюжет. К. предпочитал третий вариант. Он был наименее болезненным.

Тропинка кончилась.

К. стоял перед стеной. Настоящей стеной — каменной, серой, уходящей вверх и теряющейся в темноте. Стена Замка. Он коснулся её ладонью; камень был тёплый. Не просто тёплый — горячий, как тело живого существа, как бок лошади после долгого бега. К. отдёрнул руку.

«Войдите», — сказал кто-то.

Не человек в шляпе. Тот исчез — когда? К. не заметил. Голос шёл сверху, или изнутри стены, или отовсюду разом.

В стене обнаружилась дверь. Низкая, узкая; К. пришлось нагнуться. За дверью — коридор, освещённый тусклыми лампами. Пахло бумагой и чем-то сладковатым — то ли воском, то ли старым деревом. Коридор был длинный; К. шёл, и двери по обеим сторонам были закрыты, и за каждой слышались звуки — скрип перьев, шелест страниц, иногда — покашливание. Канцелярия. Он был внутри Замка.

Внутри.

К. остановился. Ноги ослабели. Не от усталости — от осознания. Сколько месяцев он добивался этого, сколько унижений перенёс, сколько бессмысленных разговоров провёл с помощниками, секретарями, хозяевами гостиниц, случайными прохожими, — и вот он здесь. Внутри. Так просто. Шляпа, тропинка, дверь.

Подозрительно просто.

Он пошёл дальше. Коридор разветвлялся — налево, направо, ещё раз налево. К. выбирал наугад. Все двери одинаковые. Все звуки одинаковые. Он мог бы идти вечно.

Одна дверь была приоткрыта.

К. заглянул. Комната, заваленная бумагами — стопки от пола до потолка, целые башни из папок и конвертов. За столом сидел человек. Маленький, лысый, в очках; он писал что-то и не поднял головы.

«Вы — землемер?» — спросил он.

«Да», — сказал К., и слово вышло хриплым.

«Садитесь».

Стула не было. К. огляделся. Человек за столом по-прежнему не смотрел на него.

«Стул...» — начал К.

«Его принесут».

Никто ничего не принёс. К. стоял. Прошла минута, другая, пять. Человек писал. Перо скрипело. Бумаги шуршали. К. чувствовал, как возвращается — нет, не раздражение; что-то хуже. Понимание. Медленное, тяжёлое, как камень, который кладут на грудь.

Он попал внутрь. Да. Но «внутри» было точно так же, как «снаружи». Та же бюрократия, те же невидимые стулья, те же люди, которые не смотрят в глаза. Замок не был чем-то отдельным от деревни. Деревня была Замком. Замок был деревней. Границы не существовало — вот что; граница была выдумкой, необходимой для того, чтобы кто-то вроде К. мог стремиться её пересечь и тем самым поддерживать систему.

«Ваше дело рассмотрено, — сказал человек, не поднимая головы. — Результат будет направлен в соответствующую инстанцию. Вам сообщат».

«Когда?»

«Вам. Сообщат».

К. стоял ещё несколько секунд. Потом повернулся и пошёл к выходу. Коридор. Двери. Скрип перьев за ними.

Он нашёл ту низкую дверь в стене и вышел наружу. Рассвет. Снег порозовел. Деревня внизу — маленькая, жалкая, прижавшаяся к холму, — выглядела так, будто спала. Или притворялась спящей.

К. стоял на снегу и смотрел вниз. В кармане что-то зашуршало. Он сунул руку — бумага. Сложенная вчетверо. Он не помнил, чтобы кто-то давал ему бумагу. Развернул.

Пустая.

Обе стороны — пустые.

К. засмеялся. Звук вышел странный — короткий, каркающий, совершенно чужой; он сам испугался этого смеха. Потом сложил бумагу обратно, сунул в карман и начал спускаться.

Внизу дымила труба гостиницы. Видимо, хозяйка уже встала. Будет завтрак — холодный, как всегда, — и разговоры, и кто-нибудь спросит, где он был, и он не будет знать, что ответить.

Или не спросит. Скорее всего — не спросит. Здесь не принято спрашивать о том, на что нет ответа. А ответа, как теперь знал К., нет ни на что.