Лента контента

Двенадцать месяцев он уничтожал всё, что я строила. Двенадцать месяцев я мечтала о его поражении.

Дамир Ренатов — владелец конкурирующей галереи, человек, который переманивал моих художников, перебивал мои аукционы и появлялся на каждом светском мероприятии с улыбкой победителя.

А потом он появился на пороге моего дома в три часа ночи — промокший до нитки, с шахматной доской под мышкой.

— Сыграем на желание, Алиса. Одно. Любое. И проигравший исполняет.

Я должна была захлопнуть дверь. Вместо этого отступила в сторону.

— Ты пьян?

— Абсолютно трезв. Впервые за месяц.

Он прошёл в гостиную, оставляя мокрые следы на паркете, который я реставрировала целое лето. Расставил фигуры на журнальном столике — чёрное дерево и слоновая кость, старинный комплект.

— Откуда это?

— Наследство. Мой прадед выиграл его у графа Шувалова в двадцать втором году.

Он играл чёрными. Я — белыми. Между нами горели свечи, которые я зажгла, когда отключили электричество.

Гроза за окном превратила ночь в театральную декорацию — вспышки молний высвечивали его лицо, тени плясали по стенам.

— Зачем ты здесь, Дамир?

Он двинул пешку.

— Потому что устал играть в другие игры.

Мы играли молча. Каждый ход — как прикосновение. Каждая взятая фигура — как признание.

Он играл агрессивно, жертвуя, рискуя. Я — осторожно, выстраивая защиту. Как в жизни. Как в бизнесе.

— Помнишь выставку Морозовой? — спросил он, забирая моего коня.

Елена Морозова — художница, которую я открыла, а он увёл. Это было восемь месяцев назад. Я не простила.

— Помню.

— Она сама попросилась ко мне. Сказала, что ты слишком правильная. Слишком холодная.

— И ты, конечно, оказался горячим.

Он поднял глаза. В отблесках молний они казались почти золотыми.

— Я отказал ей. Через неделю после перехода. Она хотела не только профессиональных отношений.

Моя рука дрогнула над слоном.

— Почему ты мне это рассказываешь?

— Потому что через два хода ты поставишь мне мат. И я хочу, чтобы ты знала правду до того, как загадаешь желание.

Он знал. Видел комбинацию. И всё равно не защищался.

— Ты поддаёшься?

— Нет. Я выбираю проиграть. Это разные вещи.

Я сделала ход. Потом ещё один. Его король остался без защиты.

— Мат.

Слово упало в тишину между раскатами грома.

Дамир откинулся на спинку кресла. Свеча между нами оплывала, воск стекал на скатерть.

— Твоё желание, Алиса.

Я смотрела на него — мокрые волосы, расстёгнутая рубашка, шрам на ключице, о котором я не знала. Двенадцать месяцев я мечтала о его унижении.

Но сейчас, в три часа ночи, под звуки грозы, с запахом воска и дождя в воздухе, я хотела совсем другого.

— Правду, — сказала я. — Хочу правду. Почему ты так одержим мной?

Он наклонился вперёд. Пламя свечи задрожало от его дыхания.

— Потому что пять лет назад я увидел тебя на венецианской биеннале. Ты стояла перед инсталляцией Капура и плакала. Не замечая никого вокруг. Просто стояла и плакала от красоты. И я понял, что никогда не смогу тебя забыть.

Мир остановился.

— Ты... ты следил за мной?

— Я строил империю, чтобы оказаться рядом. Единственный способ, который знал. Единственный язык, на котором умел говорить.

Он встал, обошёл столик. Опустился передо мной на колени. Взял мою руку — ту, что всё ещё сжимала белого ферзя.

— Каждая наша война была письмом, которое я не мог отправить. Каждое поражение, которое я тебе наносил — криком о том, что не умел сказать словами.

Я должна была оттолкнуть. Должна была.

— Это безумие.

— Возможно. Но ты загадала правду. И вот она.

Молния осветила комнату. В её свете я увидела его глаза — и в них не было ни капли лжи.

— Моё желание, — прошептала я, — ещё не исполнено.

— Я сказал правду.

— Не всю.

Я наклонилась к нему, и он замер — как зверь, который боится спугнуть.

— Скажи мне, Дамир... что ты хотел загадать, если бы выиграл?

Его дыхание обожгло мои губы.

— Один вечер. Один-единственный вечер, когда ты посмотришь на меня не как на врага.

— У тебя есть целая ночь.

И когда гроза разразилась с новой силой, а свечи догорели до основания, я поняла страшную правду.

Я ненавидела его так сильно именно потому, что боялась этого момента. Момента, когда придётся признать: ненависть — это просто страсть, которая слишком долго ждала.

Утром мы проснулись на полу гостиной, укрытые его пиджаком, с шахматными фигурами, разбросанными вокруг.

— Реванш? — спросил он, целуя моё плечо.

— На что играем?

— На второй вечер.

Я улыбнулась.

— Я играю чёрными.

Потому что теперь моя очередь выбрать поражение. Но он об этом ещё не знает.

Мы ненавидели друг друга пять лет. Пять лет войны за каждого клиента, за каждый тендер, за каждую победу. Виктор Северов — мой злейший враг, человек, который отнял у меня контракт века и улыбался мне с обложки Forbes.

А потом лифт застрял между этажами.

— Только не говори, что это ты устроила, Маргарита, — его голос в темноте звучал бархатом, обёрнутым вокруг лезвия.

— Мне есть чем заняться, кроме как планировать встречи с тобой.

Аварийное освещение залило кабину багровым светом. Я видела только контур его плеч, блеск запонок и эти проклятые глаза — серые, как зимнее небо перед бурей.

Мы оказались здесь не случайно. Оба шли на переговоры с «Атлантом» — последним крупным игроком, который ещё не выбрал между нашими компаниями. Тот, кто получит этот контракт, уничтожит второго.

— Знаешь, — он снял пиджак и сел на пол, прислонившись к зеркальной стене, — я всегда восхищался тем, как ты ненавидишь меня.

— Я не ненавижу тебя. Я просто хочу, чтобы ты исчез с рынка.

— То же самое.

Я села напротив. В тесном пространстве лифта расстояние между нами было смехотворным — я чувствовала его парфюм, древесный с нотами чего-то горького.

— Помнишь конференцию в Вене? — спросил он вдруг.

Конечно, я помнила. Три года назад. Он перехватил моего ключевого спикера за час до выступления, и мне пришлось выходить на сцену самой — без подготовки, без слайдов, только с чистой яростью в крови. Я получила стоячую овацию.

— Ты сделал мне услугу, — сказала я.

— Я знаю. Я смотрел из последнего ряда. Ты была... — он замолчал, и в полутьме я увидела, как дёрнулся его кадык. — Ты была великолепна.

Что-то изменилось в воздухе. Что-то опасное.

— Зачем ты это говоришь?

— Потому что мы застряли в лифте, Маргарита. Потому что я устал притворяться.

Он подался вперёд, и расстояние между нами сократилось до невозможного. Я видела каждую линию его лица, тень щетины на скулах, шрам над бровью, о котором никогда не спрашивала.

— Притворяться в чём?

— Что я не думаю о тебе каждый чёртов день. Что не просыпаюсь с твоим именем на губах. Что не разрушаю твои сделки только потому, что это единственный способ быть рядом.

Сердце остановилось. Потом рвануло с удвоенной силой.

— Ты сумасшедший.

— Возможно. Но я устал от войны, которую мы оба не можем выиграть.

Его рука накрыла мою. Горячая. Уверенная. Я должна была отдёрнуть — вместо этого перевернула ладонь, переплетая пальцы.

— Это ловушка, — прошептала я.

— Если и ловушка, то мы оба в ней.

Он притянул меня ближе, и я не сопротивлялась. Его губы остановились в миллиметре от моих — он ждал разрешения. Или сопротивления. Чего-то, что решит всё.

— Завтра мы снова будем врагами, — сказала я.

— Я знаю.

— Я всё равно получу «Атлант».

— Попробуй.

И я поцеловала его — со всей яростью пяти лет, со всей страстью, которую прятала под ненавистью. Он ответил так, словно ждал этого целую вечность. Его руки в моих волосах, мои — на его рубашке, и где-то глубоко внутри — понимание, что мир никогда не будет прежним.

Когда лифт дёрнулся и поехал вниз, мы всё ещё держались друг за друга. Аварийный свет сменился обычным — ярким, безжалостным.

Двери открылись.

Он встал первым, подал мне руку. Я приняла.

— Встретимся на переговорах, Маргарита.

— Не называй меня так. Для тебя я всё ещё госпожа Волкова.

Он улыбнулся — той самой улыбкой с обложки Forbes, но теперь я видела в ней что-то другое. Что-то только для меня.

— Как скажешь. До встречи, госпожа Волкова.

Он вышел первым. Я смотрела ему вслед, прижимая пальцы к губам, которые всё ещё горели.

Мы получили контракт оба — «Атлант» решил разделить проект пополам. Теперь нам придётся работать вместе. Официально — над крупнейшей сделкой года. Неофициально — над чем-то гораздо более опасным.

Потому что я знаю: ненависть легко контролировать.

А вот страсть — никогда.

Сегодня он прислал мне сообщение: «Переговорная 7, 23:00. Обсудим условия.»

Я знаю, что не должна идти.

Но мои туфли на шпильке уже стучат по мрамору коридора, а сердце отсчитывает секунды до момента, когда дверь закроется за мной.

До момента, когда я снова стану его врагом.

Или чем-то гораздо более опасным.