Лента контента

Вика узнала о свадьбе в четверг.

Не от матери. От юриста в трубке—голос сухой, нудный. Параграфы, пункты, подпункты. Жених, говорит, Матвей Ельцын. Ельцын. Само слово казалось проклятьем, которое в их доме выплёвывали, как гвоздь. Двадцать лет войны между семьями—суды, перехваты контрактов, один поджог, который, конечно, не доказали. А теперь—вот же, свадьба. Слияние активов, обёрнутое в белый атлас и завёрнутое в розы, чтоб пахло красиво.

Отец позвонил ровно через час.

—Подпишешь в субботу. Ресторан на Патриарших, всё согласовано.

Она хотела возразить, но он продолжил:

—Холдинг трещит. Третий квартал—акции падают. Они предложили слияние.

Дальше объяснять было незачем. Вика понимала. Холдинг действительно держался на волоске, и слияние с Ельцыными было единственным выходом, кроме как деньги в окно выбрасывать. Выход назывался дочкой. Дешевле, чем международный переговорщик.

—Пап.

—Ты же понимаешь.

Понимала. И это было хуже всего—что понимала, что видела логику, хотя логика была мерзкая.

Матвея она встречала дважды. Первый раз на конференции, мельком—запомнила только рост и тёмное пальто, больше ничего. Второй раз на странице журнала. Фотография: резкие скулы, глаза цвета мокрого асфальта, и вообще красивый. Как нож красив. Смотреть можно, брать в руки—опасно.

Суббота.

Ресторан оказался не на Патриарших, а за ними, в переулке—разница в сто метров и, судя по счёту, в полмиллиона. Вика надела чёрное платье. Мать сказала: неуместно. Вика молчала. Траур есть траур; по кому именно—разницы нет.

Он сидел у окна. Один, без охраны, без адвокатов—это удивило. Пиджак тёмно-синий, рубашка без галстука, расстёгнутая на одну пуговицу. Когда она подошла, встал. Улыбаться не стал.

—Виктория Сергеевна.

—Матвей... —запнулась, отчества не знала.

—Просто Матвей.

Сели. Официант принёс воду, которую никто не просил. Вика разглядывала его руки: длинные пальцы, на костяшке указательного шрам рваный, старый. Ни одного кольца. Тишина висела между ними секунд двадцать, может, сорок—время как-то криво идёт, когда тебя нервируют.

—Ты куришь?—спросил вдруг.

—Нет.

—Жаль. Был бы повод выйти.

Она фыркнула. Просто так, непроизвольно, как фыркают от раздражения. Что-то дрогнуло в его лице—не улыбка, нет, скорее её эскиз, её тень. Он это видел.

Контракт был в папке из телячьей кожи. Сорок страниц, исписанные надменным корпоративным языком. Матвей листал его, как листают рекламный буклет, небрежно.

—Параграф семь. Раздельное проживание. Мой юрист настоял. Твой тоже, я в курсе. Параграф двенадцать—публичные появления, минимум два в месяц. Рестораны, мероприятия, всё в духе. Параграф тридцать шесть—расторжение по истечении двух лет с разделением активов по прилагаемой формуле. Чистая арифметика.

Он поднял глаза. Вблизи они были не серые совсем—с зелёной крошкой, как гранит.

—Ты злишься.

—А ты?

—Был. Позавчера. Потом выпил и перестал.—Откинулся на спинку стула.—Послушай. Мы оба в клетке. Можно два года ненавидеть друг друга. Можно—терпеть. Я за второе.

Два года. Срок контракта. После—развод, раздел активов по формуле, и каждый в свою жизнь. Чистая математика, которая ничего не объясняет.

Подписали.

Чернила высохли за секунду. Вика подумала: вот так подписывают приговоры. Тем же движением, уверенно и бессмысленно одновременно.

***

Первый месяц прошёл мимо них.

Квартиры раздельные, сообщения по делу: «В четверг партнёры, приезжу в семь». На публике он клал руку ей на поясницу—жест, от которого каждый раз что-то дёргалось в груди, как рыба на крючке. Не отвращение. В этом-то вся проблема—не отвращение.

Второй месяц.

Дождь. Галерея современного искусства—кляксы на холстах по цене квартиры. Вика стояла у окна с бокалом, который не пила. Матвей подошёл сзади; почувствовала его ещё до того, как услышала.

—Ненавижу современное искусство,—сказал он тихо.

—Я тоже.

—Тогда зачем мы здесь?

—Параграф двенадцать.

Он рассмеялся. В первый раз. Коротко, негромко—но что-то внутри перевернулось, как страница, которую долго не могли оторвать.

Сбежали. Как подростки—через чёрный ход, мимо кухни, где пахло креветками и горелым маслом. Он поймал такси одним жестом, почти магия. Дождь хлестал. Она промокла за пять шагов; волосы облепили лицо, тушь потекла, и ей было всё равно.

—Ужасно выгляжу,—сказала она.

—Нет.

Одно слово. Но он смотрел так, будто... Впрочем, ерунда. Вика отвернулась к окну. Капли ползли по стеклу горизонтально, потому что ехали быстро.

До дома довёз её сам. Не поднялся. На прощание коснулся её руки—кончиками пальцев, коротко, будто проверял пульс.

***

Третий месяц.

Всё посыпалось.

Отец звонил: Ельцыны ведут параллельные переговоры с китайцами. Может, правда, может, слухи. Но—а что если Матвей знал? А что если вся эта свадьба отвлекающий манёвр, троянская лошадь с обручальным кольцом?

Вика набрала его номер. Руки дрожали. Не от злости. От страха—что он окажется тем, чего она боялась больше всего, что всё было ложь с самого начала.

—Китайцы,—выпалила она без приветствия.

Молчание. Три секунды.

—Приезжай. Поговорим.

Его квартира оказалась неожиданностью. Вика готовилась к минимализму, стерильному, холодному—вместо этого нашла книги. Горы книг. На полах, на полках, стопкой у дивана. Пластинки. Пепельница. Врал про сигареты. Кухня, где пахло кардамоном и кофе.

—Я не знал о китайцах,—сказал он с порога.

—Докажи.

—Не могу. Но не знал.

Он смотрел ей в глаза. Открыто, больно, без защиты. Так смотрят люди, у которых нечего больше терять.

—Зачем ты согласился на этот брак?—спросила Вика.—Честно.

—Отец попросил. Я ему должен. Долгая история.

—Расскажи.

Он рассказал про болезнь матери, про деньги на клинику в Мюнхене, про долг, который не отдашь никакими деньгами. Вика слушала и думала: мы одинаковые. Два человека, которых используют как пешки. Только пешки иногда доходят до края доски.

Она не помнила, кто первым. Может, оба—одновременно, навстречу. Его губы были горячие, горькие, табачные. Вика вцепилась в лацканы его рубашки и подумала—очень ясно, как титры на экране—что это ошибка. Чудовищная, непоправимая.

И не отпустила.

***

Утро. Его квартира. Кардамон и книги везде.

Матвей спал. Она лежала рядом—не касаясь—и смотрела на шрам его руки. Считала: двадцать один месяц. После—развод, раздел активов, параграф тридцать шесть. Всё в контракте.

Телефон вибрировал. От отца: «Ельцын-старший вышел на китайцев. Информация подтверждена. Будь осторожна».

Матвей повернулся во сне. Его рука легла ей на талию—тяжёлая, тёплая, бессознательный жест. Или нет?

Вика закрыла глаза.

Договор есть договор. А любовь... любовь—пункт, который забыли вписать в контракт.

Мы ненавидели друг друга пять лет. Пять лет войны за каждого клиента, за каждый тендер, за каждую победу. Виктор Северов — мой злейший враг, человек, который отнял у меня контракт века и улыбался мне с обложки Forbes.

А потом лифт застрял между этажами.

— Только не говори, что это ты устроила, Маргарита, — его голос в темноте звучал бархатом, обёрнутым вокруг лезвия.

— Мне есть чем заняться, кроме как планировать встречи с тобой.

Аварийное освещение залило кабину багровым светом. Я видела только контур его плеч, блеск запонок и эти проклятые глаза — серые, как зимнее небо перед бурей.

Мы оказались здесь не случайно. Оба шли на переговоры с «Атлантом» — последним крупным игроком, который ещё не выбрал между нашими компаниями. Тот, кто получит этот контракт, уничтожит второго.

— Знаешь, — он снял пиджак и сел на пол, прислонившись к зеркальной стене, — я всегда восхищался тем, как ты ненавидишь меня.

— Я не ненавижу тебя. Я просто хочу, чтобы ты исчез с рынка.

— То же самое.

Я села напротив. В тесном пространстве лифта расстояние между нами было смехотворным — я чувствовала его парфюм, древесный с нотами чего-то горького.

— Помнишь конференцию в Вене? — спросил он вдруг.

Конечно, я помнила. Три года назад. Он перехватил моего ключевого спикера за час до выступления, и мне пришлось выходить на сцену самой — без подготовки, без слайдов, только с чистой яростью в крови. Я получила стоячую овацию.

— Ты сделал мне услугу, — сказала я.

— Я знаю. Я смотрел из последнего ряда. Ты была... — он замолчал, и в полутьме я увидела, как дёрнулся его кадык. — Ты была великолепна.

Что-то изменилось в воздухе. Что-то опасное.

— Зачем ты это говоришь?

— Потому что мы застряли в лифте, Маргарита. Потому что я устал притворяться.

Он подался вперёд, и расстояние между нами сократилось до невозможного. Я видела каждую линию его лица, тень щетины на скулах, шрам над бровью, о котором никогда не спрашивала.

— Притворяться в чём?

— Что я не думаю о тебе каждый чёртов день. Что не просыпаюсь с твоим именем на губах. Что не разрушаю твои сделки только потому, что это единственный способ быть рядом.

Сердце остановилось. Потом рвануло с удвоенной силой.

— Ты сумасшедший.

— Возможно. Но я устал от войны, которую мы оба не можем выиграть.

Его рука накрыла мою. Горячая. Уверенная. Я должна была отдёрнуть — вместо этого перевернула ладонь, переплетая пальцы.

— Это ловушка, — прошептала я.

— Если и ловушка, то мы оба в ней.

Он притянул меня ближе, и я не сопротивлялась. Его губы остановились в миллиметре от моих — он ждал разрешения. Или сопротивления. Чего-то, что решит всё.

— Завтра мы снова будем врагами, — сказала я.

— Я знаю.

— Я всё равно получу «Атлант».

— Попробуй.

И я поцеловала его — со всей яростью пяти лет, со всей страстью, которую прятала под ненавистью. Он ответил так, словно ждал этого целую вечность. Его руки в моих волосах, мои — на его рубашке, и где-то глубоко внутри — понимание, что мир никогда не будет прежним.

Когда лифт дёрнулся и поехал вниз, мы всё ещё держались друг за друга. Аварийный свет сменился обычным — ярким, безжалостным.

Двери открылись.

Он встал первым, подал мне руку. Я приняла.

— Встретимся на переговорах, Маргарита.

— Не называй меня так. Для тебя я всё ещё госпожа Волкова.

Он улыбнулся — той самой улыбкой с обложки Forbes, но теперь я видела в ней что-то другое. Что-то только для меня.

— Как скажешь. До встречи, госпожа Волкова.

Он вышел первым. Я смотрела ему вслед, прижимая пальцы к губам, которые всё ещё горели.

Мы получили контракт оба — «Атлант» решил разделить проект пополам. Теперь нам придётся работать вместе. Официально — над крупнейшей сделкой года. Неофициально — над чем-то гораздо более опасным.

Потому что я знаю: ненависть легко контролировать.

А вот страсть — никогда.

Сегодня он прислал мне сообщение: «Переговорная 7, 23:00. Обсудим условия.»

Я знаю, что не должна идти.

Но мои туфли на шпильке уже стучат по мрамору коридора, а сердце отсчитывает секунды до момента, когда дверь закроется за мной.

До момента, когда я снова стану его врагом.

Или чем-то гораздо более опасным.