Последнее плавание Робинзона Крузо, или Возвращение на Зелёный Остров
Творческое продолжение классики
Это художественная фантазия на тему произведения «Робинзон Крузо» автора Даниэль Дефо. Как бы мог продолжиться сюжет, если бы писатель решил его развить?
Оригинальный отрывок
Жена моя скончалась спустя четыре месяца после возвращения моего из Бразилии. Устроив и обеспечив детей своих, взяв с собой племянника, который успел побывать на Ост-Индских островах, я решился ещё раз посмотреть на белый свет. Случай, приведший меня к этому решению, и всё, что со мной приключилось в течение ещё одного долгого странствия, которое продолжалось двенадцать лет, я, быть может, опишу когда-нибудь на досуге.
Продолжение
Прошло пятнадцать лет с той поры, как я в последний раз ступал на берег своего острова. Пятнадцать лет торговли, мирного домашнего бытия, заботы о детях и внуках — и всё же остров не отпускал меня. Он являлся мне во сне: вот я иду вдоль берега, ища черепашьи яйца, вот сижу у ворот своей крепости и смотрю, как солнце падает за горизонт — огромное, алое, совершенно безразличное ко всем горестям и радостям человеческим.
Мне уже шёл семьдесят четвёртый год. Доктор говорил, что морской воздух для меня гибелен, что я должен беречь ноги и не злоупотреблять сыростью. Племянник мой, капитан Уильям, говорил то же самое, только другими словами. Но когда в один прекрасный сентябрьский день ко мне явился молодой негоциант из Бристоля и сообщил, что снаряжает корабль к берегам Тринидада и готов взять меня попутчиком, — я не раздумывал ни четверти часа.
— Дядя, вы безумец, — сказал Уильям, глядя, как я укладываю в сундук мой старый морской компас и Библию в потёртом переплёте. — Что вы найдёте там, чего нет здесь?
— Покой, — отвечал я, и это была чистая правда.
Мы вышли из Ливерпуля в начале октября на добротном бриге «Надежда» — двести тонн водоизмещения, команда в двадцать три человека, и я — пассажир, старик с компасом и Библией. Капитан, молодой человек по имени Харгрейвс, относился ко мне с тем особым почтением, которое молодые люди питают к старикам, чьи истории кажутся им невероятными, но увлекательными. Он часто приходил ко мне вечерами, и я рассказывал ему об острове, о Пятнице, о дикарях, об Испанце и его товарищах.
— А что стало с поселенцами на острове?
— Когда я посещал остров в последний раз, там было небольшое поселение, — отвечал я. — Испанцы и несколько англичан. Они возделывали землю, разводили коз, ловили рыбу. Было у них даже что-то вроде часовни.
— А потомки Пятницы?
Я помолчал. О Пятнице я старался не думать понапрасну. Добрый, верный Пятница погиб ещё в моё первое возвращение в Европу — от руки пирата, когда наш корабль подвергся нападению в открытом море. Смерть его была мгновенной, но я помню её так, словно это было вчера: он упал, не успев обернуться, и я видел, как изумление — не боль, а именно изумление — мелькнуло в его тёмных глазах и тотчас угасло.
— У него был брат, — сказал я наконец. — Я не знаю, что стало с его семьёй на материке.
Мы обогнули Азорские острова, миновали Канары, и чем дальше на юг, тем теплее становился воздух и тем яснее делались мои воспоминания. Запах моря был тот же самый — смоляной, йодистый, с примесью чего-то живого и вечного. Я стоял на носу брига по утрам и думал о том, что море не меняется. Меняются корабли, меняются люди на кораблях, меняются берега, к которым они плывут, — море остаётся. Оно будет здесь, когда меня не будет, когда не будет и тех, кто знал моё имя.
На тридцать восьмой день плавания с вороньего гнезда закричали: «Земля!»
Я поднялся на палубу, кутаясь в шерстяной плащ, и долго смотрел на зелёную полоску, которая едва угадывалась над горизонтом. Сердце моё билось странно — не как у старика, а как у мальчишки, который видит что-то запретное и прекрасное.
— Ваш остров? — спросил Харгрейвс, стоя рядом.
— Мой остров, — подтвердил я.
Но когда шлюпка причалила к берегу и я, с помощью двух матросов, сошёл на горячий белый песок, — я понял, что остров уже не совсем мой. На берегу нас встречало несколько человек — смуглых, тёмноволосых, в грубой холщовой одежде. Среди них был высокий старик с белой бородой, опиравшийся на деревянный посох. Он смотрел на меня долго и внимательно, а потом сказал по-английски, с тяжёлым акцентом, но совершенно внятно:
— Я знал, что вы вернётесь. Мой дед говорил мне: Крузо вернётся.
Это был внук одного из тех Испанцев, которых я когда-то освободил из плена дикарей. Его звали Педро — так же, как деда. Он родился на острове и за всю жизнь лишь однажды видел большой корабль вблизи, и то случайно, когда рыбачил у северного мыса.
— Нас здесь двадцать семь человек, — рассказывал он, пока мы шли в глубь острова. — Шестеро взрослых, остальные дети и молодые. У нас есть дом — не тот, что был, тот сгорел лет сорок назад, но новый, хороший. И огород. И козы.
Остров был тот же и не тот. Пальмы выросли выше. Там, где был открытый берег, теперь стоял густой кустарник. Тропинки, которые я знал наизусть, заросли или изменились, а там, где я не ждал никакой тропинки, — вились проторённые следы человеческих ног. Чужая жизнь наложилась на мою, как новая страница поверх старой.
Дерево, на котором я когда-то делал зарубки, считая дни, — дерево это ещё стояло. Оно заметно выросло и раздалось в стороны, но зарубки никуда не делись: они вросли в кору, стали её частью, словно шрамы на живой плоти.
Я остановился перед ним и долго стоял, положив руку на шершавую поверхность.
— Что это? — спросил молодой матрос, который шёл рядом со мной.
— Это мой календарь, — сказал я. — Двадцать восемь лет, два месяца и девятнадцать дней.
Они смотрели на меня непонимающе. Молодые никогда не понимают, что такое подлинное одиночество. Чтобы понять это, нужно пережить его — или хотя бы увидеть дерево с зарубками и спросить себя: а смог ли бы я?
На третий день пришёл к нам мальчик лет двенадцати — чёрный, как уголь, с умными быстрыми глазами и той особой серьёзностью во взгляде, которая бывает у детей, рано привыкших много думать в тишине. Педро сказал, что его зовут Пятница.
— Пятница? — переспросил я.
— Его дед был другом вашего Пятницы, — объяснил Педро. — Они пришли с материка много лет назад. Теперь его семья — часть нашей общины.
Мальчик смотрел на меня без страха и без особенного почтения. Просто смотрел — так, как смотрит человек на человека.
— Ты слышал о моём Пятнице? — спросил я его.
— Дед рассказывал, — сказал мальчик. — Он говорил, что Пятница был храбрый. И что он умел смеяться так, что птицы слетали с деревьев.
Я засмеялся — и это была правда. Пятница умел смеяться именно так.
В последнее утро я встал до рассвета и пошёл к берегу один. Море было тихим, как пруд, и на горизонте только-только начинала угадываться алая полоска зари. Я снял башмаки и зашёл в воду по щиколотку — холодную, ещё ночную — и долго стоял так, глядя, как светлеет горизонт.
Думал ли я о смерти? Нет. Думал ли о прожитых годах, об ошибках, о тех, кого уже нет рядом? Нет. Я думал только о том, что вода та же самая — та самая, в которой я стоял двадцать восемь лет назад, молодой, испуганный, не понимающий ещё, что остров не наказание, а урок. Что одиночество не конец, а начало разговора — с Провидением, с самим собой.
Провидение не бросает человека. Оно испытывает его — и ждёт.
Когда шлюпка отошла от берега и остров стал уменьшаться за кормой, Педро стоял на берегу и смотрел нам вслед. Рядом с ним стоял мальчик Пятница.
Я поднял руку. Они подняли в ответ.
Больше я на остров не возвращался. Но каждую ночь, засыпая в своей лондонской постели, я слышу шум прибоя. И это не тревожит меня. Это — покой. Тот самый, которого я не нашёл нигде на суше и который в полной мере открылся мне лишь однажды — на клочке земли посреди бесконечного океана, в самом полном одиночестве, в каком только может оказаться человек.
Слава Богу за всё.
Загрузка комментариев...