Лента контента

Я вернулся в Англию героем, а через семь лет понял, что остров не отпустил меня. Он просто дал мне длинный поводок.

Первые два года все шло хорошо. Я женился. Купил дом в Йорке — просторный, с каменными стенами и настоящей черепичной крышей. Я ходил по комнатам и трогал стены. Они были гладкие, ровные. Их строил каменщик, а не человек с топором из обломка корабля. Мне это нравилось. Потом перестало.

Проблема была в потолке. Он давил. Не физически — я понимал, что потолок не может давить, что это прочная конструкция из дубовых балок. Но каждую ночь я просыпался от ощущения, что небо упало мне на грудь. На острове небо было высоко. Здесь оно было на расстоянии восьми футов, и с каждым месяцем казалось ниже.

Жена моя Мэри была добрая женщина. Терпеливая. Она не жаловалась, когда я просыпался среди ночи и шел во двор — стоять под открытым небом, пока не успокоится сердце. Она не спрашивала, зачем я каждый четверг иду на рынок и покупаю козье молоко, хотя мы держали корову. Просто молча выливала молоко утром.

Мэри умерла на пятый год. Тихо, зимой. Простуда перешла в лихорадку, лихорадка — в тишину. Я стоял у ее кровати и понимал, что должен плакать, но не мог. На острове я разучился. Двадцать восемь лет без слез — это привычка, которую не сломать за пять лет брака.

Дети — их было двое — посмотрели на меня у могилы. Старший, Робинзон-младший, которого я назвал в честь себя (тщеславие, не более), сказал:

— Отец, вы могли бы проявить чувства.

Он сказал «вы». Моему сыну было четырнадцать лет, и он говорил мне «вы», как чужому. Он был прав. Я был чужой. Я провел на острове больше лет, чем знал этого мальчика.

Пятница жил со мной. Ему было хуже, чем мне, хотя он никогда не жаловался. В Англии его разглядывали. Дети бросали в него камни, пока я не вышел с мушкетом и не выстрелил в воздух. После этого камни бросать перестали, но разглядывать — нет.

Он работал в саду. Выращивал что-то — я так и не понял что. Растения, которых не было ни в одном английском справочнике. Они вырастали, цвели странными цветами и умирали за одну ночь. Пятница не расстраивался. Сажал снова.

— Мастер, — сказал он однажды. Это было через три месяца после похорон Мэри. Мы сидели у камина. За окном шел дождь — мелкий, серый, английский дождь, не похожий на тропический ливень. — Мастер, мы поедем домой?

— Мы дома, Пятница.

— Нет, — сказал он спокойно. — Мы не дома. Дома — там.

Он показал рукой на запад. За стеной, за дождем, за тысячами миль серой воды лежал остров. Мой остров. Наш остров.

Я молчал долго. Камин потрескивал. Дождь стучал по стеклу.

— Да, — сказал я наконец. — Поедем.

Приготовления заняли четыре месяца. Я составлял списки. Я всегда составлял списки — это единственная привычка с острова, которая не пугала окружающих. Списки припасов: солонина, сухари, порох, свинец, рыболовные крючки, веревки, парусина, гвозди. Семена: пшеница, ячмень, горох, капуста. Инструменты: два топора, три пилы, молотки, стамески, рубанки. Книги: Библия, навигационные таблицы, справочник по плотницкому делу.

Мы вышли из Бристоля в марте, на шлюпе «Провидение». Команда — шесть человек, не считая меня и Пятницу. Капитан Уильямс — молчаливый человек с обожженным лицом, который не задавал вопросов. Боцман Хэнкок. Четыре матроса, младшему из которых, Тому Бейкеру, было семнадцать лет.

Том Бейкер погиб на третьей неделе. Шторм у Азорских островов. Волна смыла его с палубы. Я видел, как он мелькнул в пене — темная точка на белом, — и исчез. Море забрало его за четыре секунды. Я считал.

После шторма я стоял у борта и смотрел на воду. Пятница подошел и встал рядом.

— На острове, — сказал он, — море не убивало.

— Убивало, — ответил я. — Просто некого было.

Он подумал и кивнул.

Мы шли на юго-запад. Дни становились длиннее и теплее. Вода меняла цвет — из свинцовой в серую, из серой в зеленую, из зеленой в синюю. Я знал эту синеву. Я двадцать восемь лет смотрел на нее с берега.

На пятьдесят второй день плавания я увидел остров.

Сначала — облако над горизонтом. Потом — темную полоску. Потом — контур, который я мог бы нарисовать с закрытыми глазами. Западный мыс с наклоненной пальмой. Бухта. Скалы, о которые разбился мой первый корабль.

Я стоял на носу, вцепившись в канат, и смотрел. Пятница стоял рядом и тоже смотрел. Он улыбался. Впервые за семь лет.

И тогда я заметил дым.

Не один столб — несколько. Три, может быть, четыре. Тонкие серые линии поднимались из-за деревьев в разных частях острова. Там, где была моя крепость. Там, где была моя загородная резиденция. И еще два — в местах, где я никогда не строил.

Кто-то жил на моем острове. Кто-то уже считал его своим.

Уильямс подошел ко мне.
— Мистер Крузо, — сказал он. — Прикажете входить в бухту?

Я молчал. Ветер дул с острова — теплый, пахнущий землей и дымом. Чужим дымом.

— Мистер Крузо?

— Входите, — сказал я.

Шлюп развернулся к бухте. Я стоял на носу и смотрел, как мой остров приближается. Он был такой же. И совершенно другой.

Пятница тронул меня за плечо.

— Мастер, — сказал он тихо. — Это все равно дом.

Я не ответил. Я смотрел на дым и думал о том, что двадцать восемь лет назад мечтал увидеть человеческий след на песке. Теперь я мечтал его не видеть.

Шлюп входил в бухту. На берегу, у самой воды, стояли люди. Шестеро. Они смотрели на нас. Один из них помахал рукой.

Прошло пятнадцать лет с той поры, как я в последний раз ступал на берег своего острова. Пятнадцать лет торговли, мирного домашнего бытия, заботы о детях и внуках — и всё же остров не отпускал меня. Он являлся мне во сне: вот я иду вдоль берега, ища черепашьи яйца, вот сижу у ворот своей крепости и смотрю, как солнце падает за горизонт — огромное, алое, совершенно безразличное ко всем горестям и радостям человеческим.

Мне уже шёл семьдесят четвёртый год. Доктор говорил, что морской воздух для меня гибелен, что я должен беречь ноги и не злоупотреблять сыростью. Племянник мой, капитан Уильям, говорил то же самое, только другими словами. Но когда в один прекрасный сентябрьский день ко мне явился молодой негоциант из Бристоля и сообщил, что снаряжает корабль к берегам Тринидада и готов взять меня попутчиком, — я не раздумывал ни четверти часа.

— Дядя, вы безумец, — сказал Уильям, глядя, как я укладываю в сундук мой старый морской компас и Библию в потёртом переплёте. — Что вы найдёте там, чего нет здесь?

— Покой, — отвечал я, и это была чистая правда.

Мы вышли из Ливерпуля в начале октября на добротном бриге «Надежда» — двести тонн водоизмещения, команда в двадцать три человека, и я — пассажир, старик с компасом и Библией. Капитан, молодой человек по имени Харгрейвс, относился ко мне с тем особым почтением, которое молодые люди питают к старикам, чьи истории кажутся им невероятными, но увлекательными. Он часто приходил ко мне вечерами, и я рассказывал ему об острове, о Пятнице, о дикарях, об Испанце и его товарищах.

— А что стало с поселенцами на острове?

— Когда я посещал остров в последний раз, там было небольшое поселение, — отвечал я. — Испанцы и несколько англичан. Они возделывали землю, разводили коз, ловили рыбу. Было у них даже что-то вроде часовни.

— А потомки Пятницы?

Я помолчал. О Пятнице я старался не думать понапрасну. Добрый, верный Пятница погиб ещё в моё первое возвращение в Европу — от руки пирата, когда наш корабль подвергся нападению в открытом море. Смерть его была мгновенной, но я помню её так, словно это было вчера: он упал, не успев обернуться, и я видел, как изумление — не боль, а именно изумление — мелькнуло в его тёмных глазах и тотчас угасло.

— У него был брат, — сказал я наконец. — Я не знаю, что стало с его семьёй на материке.

Мы обогнули Азорские острова, миновали Канары, и чем дальше на юг, тем теплее становился воздух и тем яснее делались мои воспоминания. Запах моря был тот же самый — смоляной, йодистый, с примесью чего-то живого и вечного. Я стоял на носу брига по утрам и думал о том, что море не меняется. Меняются корабли, меняются люди на кораблях, меняются берега, к которым они плывут, — море остаётся. Оно будет здесь, когда меня не будет, когда не будет и тех, кто знал моё имя.

На тридцать восьмой день плавания с вороньего гнезда закричали: «Земля!»

Я поднялся на палубу, кутаясь в шерстяной плащ, и долго смотрел на зелёную полоску, которая едва угадывалась над горизонтом. Сердце моё билось странно — не как у старика, а как у мальчишки, который видит что-то запретное и прекрасное.

— Ваш остров? — спросил Харгрейвс, стоя рядом.

— Мой остров, — подтвердил я.

Но когда шлюпка причалила к берегу и я, с помощью двух матросов, сошёл на горячий белый песок, — я понял, что остров уже не совсем мой. На берегу нас встречало несколько человек — смуглых, тёмноволосых, в грубой холщовой одежде. Среди них был высокий старик с белой бородой, опиравшийся на деревянный посох. Он смотрел на меня долго и внимательно, а потом сказал по-английски, с тяжёлым акцентом, но совершенно внятно:

— Я знал, что вы вернётесь. Мой дед говорил мне: Крузо вернётся.

Это был внук одного из тех Испанцев, которых я когда-то освободил из плена дикарей. Его звали Педро — так же, как деда. Он родился на острове и за всю жизнь лишь однажды видел большой корабль вблизи, и то случайно, когда рыбачил у северного мыса.

— Нас здесь двадцать семь человек, — рассказывал он, пока мы шли в глубь острова. — Шестеро взрослых, остальные дети и молодые. У нас есть дом — не тот, что был, тот сгорел лет сорок назад, но новый, хороший. И огород. И козы.

Остров был тот же и не тот. Пальмы выросли выше. Там, где был открытый берег, теперь стоял густой кустарник. Тропинки, которые я знал наизусть, заросли или изменились, а там, где я не ждал никакой тропинки, — вились проторённые следы человеческих ног. Чужая жизнь наложилась на мою, как новая страница поверх старой.

Дерево, на котором я когда-то делал зарубки, считая дни, — дерево это ещё стояло. Оно заметно выросло и раздалось в стороны, но зарубки никуда не делись: они вросли в кору, стали её частью, словно шрамы на живой плоти.

Я остановился перед ним и долго стоял, положив руку на шершавую поверхность.

— Что это? — спросил молодой матрос, который шёл рядом со мной.

— Это мой календарь, — сказал я. — Двадцать восемь лет, два месяца и девятнадцать дней.

Они смотрели на меня непонимающе. Молодые никогда не понимают, что такое подлинное одиночество. Чтобы понять это, нужно пережить его — или хотя бы увидеть дерево с зарубками и спросить себя: а смог ли бы я?

На третий день пришёл к нам мальчик лет двенадцати — чёрный, как уголь, с умными быстрыми глазами и той особой серьёзностью во взгляде, которая бывает у детей, рано привыкших много думать в тишине. Педро сказал, что его зовут Пятница.

— Пятница? — переспросил я.

— Его дед был другом вашего Пятницы, — объяснил Педро. — Они пришли с материка много лет назад. Теперь его семья — часть нашей общины.

Мальчик смотрел на меня без страха и без особенного почтения. Просто смотрел — так, как смотрит человек на человека.

— Ты слышал о моём Пятнице? — спросил я его.

— Дед рассказывал, — сказал мальчик. — Он говорил, что Пятница был храбрый. И что он умел смеяться так, что птицы слетали с деревьев.

Я засмеялся — и это была правда. Пятница умел смеяться именно так.

В последнее утро я встал до рассвета и пошёл к берегу один. Море было тихим, как пруд, и на горизонте только-только начинала угадываться алая полоска зари. Я снял башмаки и зашёл в воду по щиколотку — холодную, ещё ночную — и долго стоял так, глядя, как светлеет горизонт.

Думал ли я о смерти? Нет. Думал ли о прожитых годах, об ошибках, о тех, кого уже нет рядом? Нет. Я думал только о том, что вода та же самая — та самая, в которой я стоял двадцать восемь лет назад, молодой, испуганный, не понимающий ещё, что остров не наказание, а урок. Что одиночество не конец, а начало разговора — с Провидением, с самим собой.

Провидение не бросает человека. Оно испытывает его — и ждёт.

Когда шлюпка отошла от берега и остров стал уменьшаться за кормой, Педро стоял на берегу и смотрел нам вслед. Рядом с ним стоял мальчик Пятница.

Я поднял руку. Они подняли в ответ.

Больше я на остров не возвращался. Но каждую ночь, засыпая в своей лондонской постели, я слышу шум прибоя. И это не тревожит меня. Это — покой. Тот самый, которого я не нашёл нигде на суше и который в полной мере открылся мне лишь однажды — на клочке земли посреди бесконечного океана, в самом полном одиночестве, в каком только может оказаться человек.

Слава Богу за всё.