Лента контента

Богатство — штука скверная. Это я вам говорю как человек, который три месяца назад был просто мальчишкой, а теперь — владелец двенадцати тысяч долларов и репутации, от которой никому покоя нет. Деньги лежали в банке у судьи Тэтчера, и судья Тэтчер каждую неделю сообщал мне, сколько процентов набежало, — голосом таким торжественным, будто зачитывал приговор штату Миссури.

Тетя Полли говорила, что деньги меня испортят. Она ошибалась. Деньги меня не испортили. Они меня замучили. Потому что когда у тебя двенадцать тысяч долларов, все вокруг начинают относиться к тебе серьезно, а это, скажу я вам, хуже порки.

Гек тоже маялся. Вдова Дуглас, приютившая его с целью «обтесать и сделать человеком» (ее слова, не мои), заставляла его есть вилкой, спать в кровати и ходить в церковь по воскресеньям. Гек терпел — примерно как кот терпит ванну: молча, но с выражением такого глубокого отвращения, что смотреть было больно.

И вот однажды я проснулся в четверг с идеей.

Четверг — лучший день для великих идей. Понедельник не годится: в понедельник все кажется тяжелым. Среда — посередине, ни то ни се. Пятница уже пахнет субботой. А четверг — как раз.

Я нашел Гека на берегу, у старой пристани. Он сидел босиком — ботинки стояли рядом, чистые, со шнурками, вдовино наследие — и смотрел на реку. Миссисипи была желтая, широкая, ленивая, и по ней плыло бревно с черепахой.

— Гек, — сказал я, — мы основываем Научное Общество.

— Чего? — сказал Гек.

— Королевское Научное Общество по Исследованию Реки Миссисипи. Я — президент. Ты — вице-президент и главный натуралист.

— Чего я — главный?

— Натуралист. Это который про зверей знает.

— Я про зверей не знаю, — сказал Гек честно. — Я знаю, что сомы клюют на куриную печень, и все.

— Этого достаточно, — сказал я. — Вон в Лондоне целая Академия, и там небось половина тоже только про печень знает. Давай.

Гек почесал затылок — это у него означало крайнюю степень умственной работы — и сказал:

— А деньги чьи?

— Мои. То есть общественные. У всех Научных Обществ есть казна. Я выделяю сто долларов.

Сто долларов. Когда я произнес эту цифру, у Гека что-то сместилось в лице. Не то чтобы он оживился — Гек никогда особо не оживлялся, он вообще экономил на выражениях лица, как экономят на дровах в теплую зиму, — но что-то проступило. Интерес, может быть. Или любопытство. Или обыкновенный голод — я не уточнял.

К обеду у нас было Общество.

Состав: я (президент), Гек Финн (вице-президент и натуралист), Бен Роджерс (казначей, потому что у него были карманные часы и это внушало доверие), Джо Харпер (секретарь, потому что он один из нас умел писать без ошибок — ну, почти без ошибок). Итого четыре человека. Для Научного Общества маловато, но для неприятностей — в самый раз.

Я арендовал лодку. Вернее — я думал, что арендовал лодку. На деле я заплатил три доллара старому Биллу Фергюсону за плоскодонку, которая, как выяснилось позже, текла. Не сильно — так, в одном месте. Или в трех. Зависит от того, как считать.

— Она тонет, — сказал Гек, когда мы отчалили.

— Она не тонет, — сказал я. — Она набирает воду для научных образцов.

— Том, она по щиколотку.

— Вычерпывай. Ты натуралист, тебе полезно.

Гек вычерпывал. Бен Роджерс записывал расходы в тетрадку (три доллара за лодку, пятьдесят центов за веревку, двадцать центов за банку с крышкой для образцов). Джо Харпер нес флаг — я сделал его из старой простыни тети Полли, нарисовав на нем череп и надпись «К. Н. О. М.», что означало «Королевское Научное Общество Миссисипи». Тетя Полли позже сказала, что простыня стоила два доллара, и что череп — языческий символ, и что Господь меня покарает. Я включил два доллара в расходы и отметил, что Господь, вероятно, подождет.

Мы проплыли милю. Или полторы — измерить было нечем, потому что компас, который я выменял у Джимми Тодда на перочинный ножик, показывал строго на юг. Всегда. Даже когда его поворачивали.

— Том, — сказал Джо Харпер, — а что мы, собственно, исследуем?

Вопрос был неожиданный. Я к нему не подготовился.

— Все, — сказал я с уверенностью, которая, как я позднее понял, была чрезмерна. — Рыб, птиц, подводные течения, аллигаторов...

— Тут нет аллигаторов, — сказал Гек.

— Потому что их еще никто не исследовал. Может, есть.

Аллигаторов не было. Зато был сом. Огромный, фунтов на тридцать, — Гек выловил его голыми руками, когда тот заплыл в лодку через дыру (через одну из дыр). Сом хлестал хвостом, лодка качалась, Бен Роджерс уронил тетрадку в воду, а Джо Харпер ударил сома флагом Королевского Научного Общества, отчего флаг порвался надвое.

— Записывай! — кричал я Бену. — Это первое научное открытие!

— Чем записывать?! Тетрадка утонула!

— Запоминай!

Сом в итоге оказался единственным научным результатом экспедиции. Гек зажарил его на берегу, на костре из плавника, и мы съели его вчетвером — молча, с серьезностью, подобающей ученым мужам. Сом был великолепен. Если бы все научные открытия были так хороши на вкус, наука двигалась бы быстрее.

Обратно мы плыли в темноте, потому что я не учел одну простую вещь: река вниз — это легко, а река вверх — это грести. Бен Роджерс стер ладони. У Джо Харпера свело спину. Гек греб спокойно и размеренно — он вообще относился к физическому труду философски, если этот труд не включал стирку, уборку или посещение церкви.

Мы пристали к берегу в одиннадцатом часу. На пристани стояла тетя Полли — в ночном чепце, с фонарем и с выражением лица, при виде которого даже Гек вжал голову в плечи.

— Томас Сойер, — сказала тетя Полли.

Когда она говорила «Томас» — с этим длинным «а» посередине и щелчком на конце, как звук захлопнувшейся мышеловки, — это означало катастрофу. Когда она прибавляла «Сойер» — катастрофу библейского масштаба.

— Мы проводили научную экспедицию, — сказал я.

— Ты проводишь ночь без ужина, — сказала тетя Полли.

На следующее утро я нашел записку от Гека. Она была короткой:

«Том. Общество — дело хорошее. Но давай в следующий раз без лодки. Пешком. И без флага. И без компаса. И может — без Бена Роджерса тоже, он слишком много считает. Гек».

Я перечитал записку дважды. И улыбнулся — потому что Гек Финн, сам того не зная, сформулировал главный принцип любой науки: чем меньше оборудования, тем больше открытий.

Королевское Научное Общество Миссисипи, впрочем, не было распущено. Оно существует по сей день — в составе двух постоянных членов. Заседания проводятся на берегу, по четвергам, в неофициальном порядке. Повестка дня — одна: ловля сомов.

Наука, как я уже говорил, движется медленно. Но верно.

Шесть месяцев в Индии убедили Гека Финна в одном простом факте: цивилизация — это лучший способ испортить человека. Он лежал под монстерой на веранде отеля в Бомбее, читал письма от Тома Сойера, в которых тот описывал жизнь богатого школьника-фантазёра в Сент-Питерсбурге, Миссури, и думал о том, что всё в этом мире в конце концов становится скучным. Даже сокровище. Даже свобода, если её слишком много.

Первое письмо он получил через два месяца. Том писал о том, что стал помощником шерифа, и это было, конечно, полная ерунда — Том никогда в жизни не был помощником никого. Но письмо было красиво описано. Том описывал задержание коноскрада, погоню на лошадях, судебное заседание, на котором судья едва не упал со своего кресла от смеха над речью защиты. Гек знал, что половина этого выдумано, а вторая половина была такой драматизирована, что стала полуправдой, или четвертьправдой. Но письмо было хорошо написано, и Гек переживал, что он скучает по мальчику.

Онак вернулся в Америку через год. Не потому, что соскучился, и не потому, что сокровище закончилось — у Гека было достаточно денег на весь оставшийся век, если бы он жил скромно, и скромно жить в возрасте двадцати четырёх лет было для него той радостью, потому что в этом возрасте люди обычно занимались глупостями, а Гек давно перешагнул через глупость в сторону сознательного выбора не делать эту глупость. Он вернулся потому, что понял что-то простое: деньги — это скучно, а приключения, по крайней мере американские приключения, это было что-то другое.

Том встретил его в доках Мемфиса. Том выглядел как человек, который нашёл своё место в мире. Усы (которые он с огромным трудом вырастил, судя по слегка неровному виду), светлый костюм, часы на цепочке, которую Том доставал каждые пять минут, чтобы проверить время. Гек захотел рассмеяться, но вместо этого просто протянул руку. Том не пожал её, он обнял Гека, и это было совершенно неправильно для взрослого мужчины, но это был Том, и для Тома это было совершенно правильно.

«Ты вернулся», — сказал Том.

«Я вернулся», — согласился Гек.

«И богатый».

«И богатый».

«Скучно?»

«Окончательно».

Том привёл его в дом, который собрал сам, на деньги, которые он заработал честным трудом (по его словам, хотя Гек был уверен, что там было немного мошенничества). В доме была комната, которую Том подготовил для Гека. Стол, кровать, письменный стол (на котором лежала стопка старых номеров журнала с приключениями, в которых, очевидно, были рассказаны их прошлые подвиги, но сильно изменённые, потому что реальность была слишком скучной для публики). И на столе было письмо.

Письмо от старика Джексона, того самого негра, который когда-то помогал им с рекой. Джексон к этому моменту был свободным (после войны, разумеется), и он писал, что у него есть кое-что, что может заинтересовать Гека и Тома. Какой-то остров, где якобы зарыто большое сокровище. Большее, чем то, которое они нашли.

Гек посмотрел на Тома. Том смотрел на Гека. Ни один из них не улыбался. Они оба знали, что это была либо полная выдумка, либо опасность, либо что-то третье, чтo они не могли предугадать. И это было чудесно.

«Когда мы едим?» — спросил Гек.

«Завтра на рассвете», — сказал Том. — «Я уже приготовил лодку».

То ночью они говорили о Южной Америке, об Африке, о Европе, о том, что Гек видел, о том, что Том выдумал в его отсутствии. Они ели консервированный персик, который казется, был от Индии, потому что Гек его принёс. Они пили плохой виски, потому что в провинции не было хорошего. И где-то в четыре часа утра они уснули, рядом друг с другом, как когда-то спали на плотах, и это был самый обычный, скучный, прекрасный способ провести ночь перед новым приключением.

Сокровище, конечно, не было никаким сокровищем. Это был сундук с письмами. Письмами от людей, которых они спасали, которых они трогали, которые писали им благодарности, признания в любви, просьбы о помощи, исповеди в том, чтo сделали с жизнью, которую они получили благодаря двум сумасшедшим мальчикам из Миссури. И вот эти письма, эти бумаги с чернилами, стёртые годами, были больше, чем любое золото в мире. Потому что это было доказательством того, что они жили не впустую. Что их приключения имели значение.

Гек и Том сидели на пещерном полу, читая письма при свете фонаря. И оба понимали, что эту историю никто не напишет. Никто не поверит. Потому что правда всегда более странна, чем выдумка, и люди любят выдумки, потому что выдумки понять легче.

«Мы напишем об этом?» — спросил Гек.

«Нет», — сказал Том. — «Мы просто возьмём ещё одну лодку и поплывём дальше. Это лучше».

И они так и сделали. Потому что в конце концов, что такое сокровище, если ты не можешь поделиться им с кем-то, кого любишь, и не можешь забыть о нём, потому что память — это единственное сокровище, которое не ржавеет, не крадётся и не исчезает в реке.

Прошла неделя после громкой славы, и в Сент-Питерсберге опять зажили обыкновенно: лавочник обсчитывал вдов, мальчишки дрались на пристани, а судья Тэтчер важно кивал каждому, кто хоть раз видел мешок с золотом. Только Том Сойер, сделавшись в глазах города почти полковником, зевал так широко, словно подвиги были хуже школьной арифметики.

Ему казалось обидным, что настоящее приключение кончилось именно тогда, когда он привык к тому, как люди произносят его имя с почтением. Сидя на заборе тети Полли и болтая босой пяткой, он думал, что слава похожа на пирог: с виду огромная, а съедается раньше ужина.

Хекльберри Финн, которому богатство шло так же неловко, как цилиндр поросенку, явился к нему в новом костюме вдовы Дуглас и сел рядом с выражением казненного. Том, сказал он, если еще день проживу в башмаках, то стану порядочным человеком, а этого со мной допустить нельзя.

Том оживился мгновенно. В его голове, где всегда было тесно от планов, сразу освободилось место для великого предприятия. Значит, ночью собираем шайку, объявил он. Только уже не детскую, а самую что ни на есть кровавую. С присягой. С тайным знаком. И с штрафом за трусость в виде латинской грамматики.

К полуночи в старой бойне за холмом собрались Джо Гарпер, Бен Роджерс, еще трое мальчишек и, к крайнему неудовольствию Тома, Сид, которого тетя Полли отправила следить за братом. При свете огарка Том зачитал правила, написанные на бумаге с пятном варенья. Первое требовало от каждого хранить тайну. Второе запрещало мыться перед налетом, чтобы враг не почуял чистого человека.

А кого будем грабить, спросил Бен, уже дрожа от счастья.
Для начала сахарный склад у пристани, шепнул Том. Там, по моим сведениям, лежат мешки, которые можно принять за испанское серебро, если смотреть ночью и не очень близко.
Хек усмехнулся и подумал, что сведения у Тома всегда начинаются воображением и заканчиваются бедой.

Они двинулись берегом, как полагается знаменитым злодеям: спотыкаясь о корни, шикая друг на друга и каждые десять шагов выясняя, кто несет фонарь. У самой пристани Том поднял руку, изображая генерала. В эту минуту из темноты донесся человеческий шепот и лязг железа. Мальчишки присели, и сердце у каждого ударилось о ребра так громко, что оно, по справедливости, должно было выдать всю шайку.

За складом возились двое взрослых, городские воришки, которых давно искал шериф. Они возились с замком и ругались вполголоса. Том почувствовал, что это уже приключение не книжное, а настоящее, где можно не только прославиться, но и получить палкой по голове. Он быстро прошептал Хеку: если сейчас убежим, нас никто не осудит. Но и не вспомнит.
А если останемся, ответил Хек, нас, может, и вспомнят, только потом, когда перестанут смеяться.

План родился мгновенно, как у всех гениальных мальчишек: Джо побежал к колоколу на пожарной башне, Бен кинул камень в окно склада, а Том с Хеком заорали не своими голосами, будто уже прибежала половина города. Воры бросились к реке, налетели на бочку смолы и рухнули в грязь так выразительно, что даже Хек, человек серьезный, едва не расхохотался.

Через четверть часа явился шериф с фонарями и уважаемыми гражданами, которые всегда приходят к опасности после того, как опасность связали веревкой. Воров забрали. Шериф спросил, кто поднял тревогу, и тут началась обычная человеческая несправедливость: каждый указывал на соседа. Только вдова Дуглас, увидев перепачканного Хека, догадалась и погладила его по плечу так тихо, что Том позавидовал.

Утром город опять гудел, как улей. Тетя Полли сначала плакала, потом бранила Тома, потом снова плакала, потому что трудно выбрать, как именно любить такого мальчика. Судья Тэтчер пожал руку обоим героям и сказал речь о долге. Том слушал, делая вид, что понимает каждое слово; на самом деле он думал, что подвиг удался наполовину, потому что никого не пришлось брать на абордаж.

После обеда Бекки встретила его у школьной калитки.
Ты опять рисковал жизнью, спросила она, щурясь.
Совсем немного, скромно ответил Том. На полжизни, не больше.
Она засмеялась, и Том решил, что ради такого смеха можно и правда однажды стать человеком достойным. Но не сегодня. Сегодня вечером у него была назначена новая тайная сходка.

Когда солнце село за Миссисипи и река стала медной, Том сел на знакомый забор и снова почувствовал тот сладкий зуд, от которого начинаются все великие детские затеи. Мир взрослых, с его счетами, наставлениями и чистыми воротничками, стоял рядом, как запертая дверь. А мир мальчишеский, с клятвами, беготней, страхом и хохотом, был открыт настежь. И Том, конечно, шагнул туда первым.

Днестр на заре лежал темен и неподвижен, будто в нем за ночь отстоялась вся казацкая кровь, пролитая на польских дорогах. Из камышей тянуло сыростью, лошади фыркали, не желая пить холодной воды, а люди молчали: у каждого в ушах еще стоял тот страшный крик, с которым Тарас прощался с товарищами из огня.

Старый Бовдюг, перевязанный через грудь чужим поясом, первым нарушил тишину. Он снял шапку, перекрестился на восток и сказал хрипло, словно от дыма: не погасла наша сила. Пока хоть один курень жив, будет кому помянуть Бульбу не слезой, а саблей.

Молодой Прокип Гонта, самый юный в их сотне, глядел на сизый туман над рекой и никак не мог решить, чего в нем больше: утреннего холода или того пепла, который летел вчера от костра, где стоял Тарас. Ему чудилось, что вот сейчас из тумана опять загремит знакомый голос, и каждый, кто успеет схватить коня, будет жив.

Куда ж теперь, спросил кто-то из задних, не смея назвать себя. В Сечь? Там нынче одни вороньи гнезда да польские дозоры.

В Сечь не в Сечь, а вольница не в частоколе живет, ответил Бовдюг. Выберем атамана, подтянем разбитые курени, вытянем из шляхетских погребов своих людей. А там и река подскажет дорогу.

Выбрали атаманом Череватого, человека сухого, будто дубовый корень, и тихого, пока дело не доходило до сабли. Он не любил долгих речей и потому сказал всего три слова: жить будем в деле. После того казаки стали людьми, а не беглецами: подпруги подтянулись, лица потемнели, глаза высветлели.

Три дня шли они береговыми тропами, прячась в лозняках и выходя ночью к хуторам, где еще помнили запорожский посвист. Степь стояла широкая, как море без воды; по ней катился ветер, и в том ветре Прокип слышал то Остапов смех, то Андриево тихое слово, от которого старики сплевывали через левое плечо.

На четвертую ночь Череватый поднял людей к городку, где польский староста держал пленных в соляном амбаре. Подкрались без крика: только цепи звякнули, когда Бовдюг срезал замок, да одна гусыня, проклятая птица, подняла было гвалт и тут же умолкла под шапкой шутника Грицка.

Из амбара вышли шестеро своих и один седой монах из Киева, худой, как высохшая свеча. Он, моргая от ночного света, сказал Прокипу: видел я твоего отца перед казнью. Улыбался, как на Пасху. И добавил: не плачьте над нами, пока Днепр течет.

Эти слова вошли Прокипу в сердце так же больно и крепко, как входит осколок, который не достать ножом. Он шел рядом с монахом и думал, что человек жив не тем, сколько дней у него осталось, а тем, кому он в последний час крикнет: прощайте, товарищи. И от этой мысли ему стало и страшно, и легко.

К рассвету они отошли на остров среди проток, где вербы росли кольцом, будто Господь нарочно поставил зеленую стену для вольных людей. Там заложили новый курень. Назвали его Бульбовым не для памяти только, а для присяги: чтобы ни один не торговал душой за мягкую постель, за панский перстень, за ласковый взгляд.

Вечером монах читал молитву, а слепой кобзарь, найденный у брода, тянул думу про двух братьев, где один пал за товарищество, а другой за свой позор. Казаки слушали, не перебивая. Только Череватый, когда песня кончилась, тихо сказал: завтра пойдем на запад, там еще наши в цепях.

И снова зашумела степь под копытами, и снова плыли над камышами ночные костры, и снова шла по дорогам та суровая братия, что умеет смеяться перед боем и молчать над могилой. Много еще было у них потерь, много побед без трубы и без летописи; но каждый раз, когда огонь обнимал дерево, когда железо брало живое тело, находился в ряду человек, который сквозь дым повторял бульбово слово о силе, и потому не кончалась их дорога.