Лента контента

Богатство — штука скверная. Это я вам говорю как человек, который три месяца назад был просто мальчишкой, а теперь — владелец двенадцати тысяч долларов и репутации, от которой никому покоя нет. Деньги лежали в банке у судьи Тэтчера, и судья Тэтчер каждую неделю сообщал мне, сколько процентов набежало, — голосом таким торжественным, будто зачитывал приговор штату Миссури.

Тетя Полли говорила, что деньги меня испортят. Она ошибалась. Деньги меня не испортили. Они меня замучили. Потому что когда у тебя двенадцать тысяч долларов, все вокруг начинают относиться к тебе серьезно, а это, скажу я вам, хуже порки.

Гек тоже маялся. Вдова Дуглас, приютившая его с целью «обтесать и сделать человеком» (ее слова, не мои), заставляла его есть вилкой, спать в кровати и ходить в церковь по воскресеньям. Гек терпел — примерно как кот терпит ванну: молча, но с выражением такого глубокого отвращения, что смотреть было больно.

И вот однажды я проснулся в четверг с идеей.

Четверг — лучший день для великих идей. Понедельник не годится: в понедельник все кажется тяжелым. Среда — посередине, ни то ни се. Пятница уже пахнет субботой. А четверг — как раз.

Я нашел Гека на берегу, у старой пристани. Он сидел босиком — ботинки стояли рядом, чистые, со шнурками, вдовино наследие — и смотрел на реку. Миссисипи была желтая, широкая, ленивая, и по ней плыло бревно с черепахой.

— Гек, — сказал я, — мы основываем Научное Общество.

— Чего? — сказал Гек.

— Королевское Научное Общество по Исследованию Реки Миссисипи. Я — президент. Ты — вице-президент и главный натуралист.

— Чего я — главный?

— Натуралист. Это который про зверей знает.

— Я про зверей не знаю, — сказал Гек честно. — Я знаю, что сомы клюют на куриную печень, и все.

— Этого достаточно, — сказал я. — Вон в Лондоне целая Академия, и там небось половина тоже только про печень знает. Давай.

Гек почесал затылок — это у него означало крайнюю степень умственной работы — и сказал:

— А деньги чьи?

— Мои. То есть общественные. У всех Научных Обществ есть казна. Я выделяю сто долларов.

Сто долларов. Когда я произнес эту цифру, у Гека что-то сместилось в лице. Не то чтобы он оживился — Гек никогда особо не оживлялся, он вообще экономил на выражениях лица, как экономят на дровах в теплую зиму, — но что-то проступило. Интерес, может быть. Или любопытство. Или обыкновенный голод — я не уточнял.

К обеду у нас было Общество.

Состав: я (президент), Гек Финн (вице-президент и натуралист), Бен Роджерс (казначей, потому что у него были карманные часы и это внушало доверие), Джо Харпер (секретарь, потому что он один из нас умел писать без ошибок — ну, почти без ошибок). Итого четыре человека. Для Научного Общества маловато, но для неприятностей — в самый раз.

Я арендовал лодку. Вернее — я думал, что арендовал лодку. На деле я заплатил три доллара старому Биллу Фергюсону за плоскодонку, которая, как выяснилось позже, текла. Не сильно — так, в одном месте. Или в трех. Зависит от того, как считать.

— Она тонет, — сказал Гек, когда мы отчалили.

— Она не тонет, — сказал я. — Она набирает воду для научных образцов.

— Том, она по щиколотку.

— Вычерпывай. Ты натуралист, тебе полезно.

Гек вычерпывал. Бен Роджерс записывал расходы в тетрадку (три доллара за лодку, пятьдесят центов за веревку, двадцать центов за банку с крышкой для образцов). Джо Харпер нес флаг — я сделал его из старой простыни тети Полли, нарисовав на нем череп и надпись «К. Н. О. М.», что означало «Королевское Научное Общество Миссисипи». Тетя Полли позже сказала, что простыня стоила два доллара, и что череп — языческий символ, и что Господь меня покарает. Я включил два доллара в расходы и отметил, что Господь, вероятно, подождет.

Мы проплыли милю. Или полторы — измерить было нечем, потому что компас, который я выменял у Джимми Тодда на перочинный ножик, показывал строго на юг. Всегда. Даже когда его поворачивали.

— Том, — сказал Джо Харпер, — а что мы, собственно, исследуем?

Вопрос был неожиданный. Я к нему не подготовился.

— Все, — сказал я с уверенностью, которая, как я позднее понял, была чрезмерна. — Рыб, птиц, подводные течения, аллигаторов...

— Тут нет аллигаторов, — сказал Гек.

— Потому что их еще никто не исследовал. Может, есть.

Аллигаторов не было. Зато был сом. Огромный, фунтов на тридцать, — Гек выловил его голыми руками, когда тот заплыл в лодку через дыру (через одну из дыр). Сом хлестал хвостом, лодка качалась, Бен Роджерс уронил тетрадку в воду, а Джо Харпер ударил сома флагом Королевского Научного Общества, отчего флаг порвался надвое.

— Записывай! — кричал я Бену. — Это первое научное открытие!

— Чем записывать?! Тетрадка утонула!

— Запоминай!

Сом в итоге оказался единственным научным результатом экспедиции. Гек зажарил его на берегу, на костре из плавника, и мы съели его вчетвером — молча, с серьезностью, подобающей ученым мужам. Сом был великолепен. Если бы все научные открытия были так хороши на вкус, наука двигалась бы быстрее.

Обратно мы плыли в темноте, потому что я не учел одну простую вещь: река вниз — это легко, а река вверх — это грести. Бен Роджерс стер ладони. У Джо Харпера свело спину. Гек греб спокойно и размеренно — он вообще относился к физическому труду философски, если этот труд не включал стирку, уборку или посещение церкви.

Мы пристали к берегу в одиннадцатом часу. На пристани стояла тетя Полли — в ночном чепце, с фонарем и с выражением лица, при виде которого даже Гек вжал голову в плечи.

— Томас Сойер, — сказала тетя Полли.

Когда она говорила «Томас» — с этим длинным «а» посередине и щелчком на конце, как звук захлопнувшейся мышеловки, — это означало катастрофу. Когда она прибавляла «Сойер» — катастрофу библейского масштаба.

— Мы проводили научную экспедицию, — сказал я.

— Ты проводишь ночь без ужина, — сказала тетя Полли.

На следующее утро я нашел записку от Гека. Она была короткой:

«Том. Общество — дело хорошее. Но давай в следующий раз без лодки. Пешком. И без флага. И без компаса. И может — без Бена Роджерса тоже, он слишком много считает. Гек».

Я перечитал записку дважды. И улыбнулся — потому что Гек Финн, сам того не зная, сформулировал главный принцип любой науки: чем меньше оборудования, тем больше открытий.

Королевское Научное Общество Миссисипи, впрочем, не было распущено. Оно существует по сей день — в составе двух постоянных членов. Заседания проводятся на берегу, по четвергам, в неофициальном порядке. Повестка дня — одна: ловля сомов.

Наука, как я уже говорил, движется медленно. Но верно.

Продолжение «Приключений Тома Сойера» Марка Твена

Глава, которую автор, вероятно, выбросил из лени

Том Сойер учредил тайное общество в среду, потому что среда — единственный день, когда тётя Полли уходила к миссис Харпер обсуждать грехи молодого поколения достаточно надолго, чтобы молодое поколение успело нагрешить по-настоящему.

Общество называлось «Рыцари Миссисипи». Том потратил на название два дня и исписал четыре аспидных доски, прежде чем остановился на этом варианте. Были отвергнуты: «Кровавая Рука» (слишком похоже на банду Мэффа Поттера), «Чёрные Мстители Полуночи» (Гек сказал, что не выговорит) и «Тайный Орден Острова Джексона» (Джо Гарпер обиделся, что остров назван не в его честь, хотя остров был назван не в честь вообще никакого Джо и никакого Гарпера, но попробуй объясни это Джо Гарперу).

Место заседания — пещера над рекой. Не та пещера, большая, в которой Том чуть не помер и стал знаменит. Другая. Маленькая, на троих тесная, на шестерых — невозможная. Но Том считал, что в этом весь смысл: настоящие тайные общества и должны заседать в невозможных местах, иначе какая же тайна.

Члены общества:

Том Сойер — Великий Магистр.
Гек Финн — Главный Разведчик (должность придумана специально, потому что Гек отказался быть Казначеем: «У меня ж нет ни цента, Том, какой из меня козначей»).
Джо Гарпер — Хранитель Печати (печати не было, но это Тома не смущало).
Бен Роджерс — Оружейный Мастер (при нём имелась рогатка и перочинный нож с одним сломанным лезвием).
Билли Фишер — Летописец (Билли не умел писать, но был единственным, кто согласился на эту должность).
Маленький Томми Бёрнс — Страж Ворот (ворот не было, и Томми это устраивало).

Первое заседание началось с клятвы. Том написал её на бересте угольком — бумагу он принципиально не признавал, считая её изобретением для скучных людей.

«Клянусь кровью и честью, — читал Том при свете огарка, воткнутого в бутылку, — что буду верен Рыцарям Миссисипи до гроба и после гроба. Что не выдам тайн общества ни под какой пыткой, включая порку. Что буду сражаться с врагами ордена, кто бы они ни были. Подпись — кровью».

— Чьей кровью? — спросил Гек.

— Своей, разумеется, — сказал Том.

— А много надо?

— Каплю.

— А если не пойдёт кровь?

— Пойдёт. Уколешь палец — и пойдёт.

— А если палец грязный?

— Гек!

— Ну я ж спрашиваю.

Укололись все, кроме Маленького Томми Бёрнса, который при виде крови сел на землю и заплакал. Том хотел исключить его из ордена за трусость, но Гек заступился: «Он маленький, Том. Его кровь ещё не готова». Том не знал, что это значит, но формулировка показалась ему достаточно торжественной, и он согласился.

После клятвы перешли к пирогу. Пирог был украден у тёти Полли — вишнёвый, с решётчатой корочкой, ещё тёплый. Том нёс его под рубахой и сильно помял, но это не сказалось на вкусе. Ели руками. Гек ел двумя руками.

— Теперь, — сказал Том, вытирая рот рукавом, — план.

— Какой план? — спросил Бен Роджерс.

— Вот именно! — сказал Том таким тоном, будто Бен только что произнёс нечто глубокомысленное. — У каждого тайного общества должен быть план. Цель. Миссия.

— А у нас какая? — спросил Джо.

Том встал. В пещере это означало, что он разогнулся до полного роста и ударился макушкой о потолок, но он сделал вид, что не заметил.

— Индейская территория, — сказал он.

Молчание. Даже Гек перестал жевать.

— За рекой, — продолжал Том, — за Кардифским холмом, за болотами — начинается лес. Дальше — территория, где никто из Санкт-Петербурга не бывал. Никто. Ни взрослые, ни дети. Потому что все боятся.

— А чего боятся? — спросил Билли Фишер.

— Индейцев! — выпалил Маленький Томми Бёрнс и снова заплакал.

— Индейцев там нет, — сказал Гек.

— Откуда ты знаешь? — спросил Том.

— Папаша говорил.

— Твой папаша говорил также, что он потомок герцога, а потом оказалось, что нет.

— Ну так и индейцев тоже, может, нет.

Том нахмурился. Логика Гека имела неприятное свойство быть неопровержимой именно тогда, когда это было менее всего уместно.

— Неважно, — сказал Том. — Индейцы или не индейцы, но территория не исследована, и мы будем первыми. Мы пойдём туда. Нанесём на карту. Объявим владением Рыцарей Миссисипи. Поставим флаг.

— Какой флаг? — спросил Бен.

Том вытащил из-за пазухи нечто, бывшее когда-то наволочкой тёти Полли. На ткани угольком был нарисован череп и кости. Череп вышел похожим на кошку, а кости — на скрещённые ложки, но в полумраке пещеры, при свете огарка, это выглядело вполне зловеще.

— Красота, — сказал Гек. И сказал это так, без всякой иронии, потому что Гек Финн не умел быть ироничным, зато умел быть искренним, а это, как показывает жизнь, куда труднее.

Экспедицию назначили на субботу.

В субботу пошёл дождь.

В следующую субботу Тома посадили под замок за то, что Сид нашёл остатки пирога в его карманах и донёс тёте Полли.

Ещё через субботу Джо Гарпер заболел свинкой.

Ещё через субботу вышло солнце, все были здоровы и свободны, но Бекки Тэтчер — которая, заметим, не была членом ордена, не была приглашена и не имела ни малейшего отношения к Рыцарям Миссисипи — каким-то образом узнала о планах экспедиции и заявила Тому, что если он уйдёт на весь день в субботу, она больше никогда в жизни не посмотрит в его сторону.

Том сказал, что ему всё равно.

Том соврал.

Экспедиция не состоялась.

Рыцари Миссисипи собрались ещё дважды. На втором заседании обсуждался вопрос о принятии девочек в орден (Том — против, Гек — за, потому что не понимал, о чём речь, остальные — воздержались). На третьем заседании Маленький Томми Бёрнс сел на свечу, и заседание пришлось прервать по соображениям безопасности.

После этого Том объявил, что общество переходит в «тайную фазу», что означало, по его словам, «мы продолжаем существовать, но не собираемся, потому что так ещё тайнее».

Гек, единственный, кому Том позже признался в разочаровании, сказал:

— Да брось, Том. Всё было здорово. Особенно пирог.

И Том, как ни странно, утешился. Потому что пирог и вправду был замечательный.

Прошла неделя после громкой славы, и в Сент-Питерсберге опять зажили обыкновенно: лавочник обсчитывал вдов, мальчишки дрались на пристани, а судья Тэтчер важно кивал каждому, кто хоть раз видел мешок с золотом. Только Том Сойер, сделавшись в глазах города почти полковником, зевал так широко, словно подвиги были хуже школьной арифметики.

Ему казалось обидным, что настоящее приключение кончилось именно тогда, когда он привык к тому, как люди произносят его имя с почтением. Сидя на заборе тети Полли и болтая босой пяткой, он думал, что слава похожа на пирог: с виду огромная, а съедается раньше ужина.

Хекльберри Финн, которому богатство шло так же неловко, как цилиндр поросенку, явился к нему в новом костюме вдовы Дуглас и сел рядом с выражением казненного. Том, сказал он, если еще день проживу в башмаках, то стану порядочным человеком, а этого со мной допустить нельзя.

Том оживился мгновенно. В его голове, где всегда было тесно от планов, сразу освободилось место для великого предприятия. Значит, ночью собираем шайку, объявил он. Только уже не детскую, а самую что ни на есть кровавую. С присягой. С тайным знаком. И с штрафом за трусость в виде латинской грамматики.

К полуночи в старой бойне за холмом собрались Джо Гарпер, Бен Роджерс, еще трое мальчишек и, к крайнему неудовольствию Тома, Сид, которого тетя Полли отправила следить за братом. При свете огарка Том зачитал правила, написанные на бумаге с пятном варенья. Первое требовало от каждого хранить тайну. Второе запрещало мыться перед налетом, чтобы враг не почуял чистого человека.

А кого будем грабить, спросил Бен, уже дрожа от счастья.
Для начала сахарный склад у пристани, шепнул Том. Там, по моим сведениям, лежат мешки, которые можно принять за испанское серебро, если смотреть ночью и не очень близко.
Хек усмехнулся и подумал, что сведения у Тома всегда начинаются воображением и заканчиваются бедой.

Они двинулись берегом, как полагается знаменитым злодеям: спотыкаясь о корни, шикая друг на друга и каждые десять шагов выясняя, кто несет фонарь. У самой пристани Том поднял руку, изображая генерала. В эту минуту из темноты донесся человеческий шепот и лязг железа. Мальчишки присели, и сердце у каждого ударилось о ребра так громко, что оно, по справедливости, должно было выдать всю шайку.

За складом возились двое взрослых, городские воришки, которых давно искал шериф. Они возились с замком и ругались вполголоса. Том почувствовал, что это уже приключение не книжное, а настоящее, где можно не только прославиться, но и получить палкой по голове. Он быстро прошептал Хеку: если сейчас убежим, нас никто не осудит. Но и не вспомнит.
А если останемся, ответил Хек, нас, может, и вспомнят, только потом, когда перестанут смеяться.

План родился мгновенно, как у всех гениальных мальчишек: Джо побежал к колоколу на пожарной башне, Бен кинул камень в окно склада, а Том с Хеком заорали не своими голосами, будто уже прибежала половина города. Воры бросились к реке, налетели на бочку смолы и рухнули в грязь так выразительно, что даже Хек, человек серьезный, едва не расхохотался.

Через четверть часа явился шериф с фонарями и уважаемыми гражданами, которые всегда приходят к опасности после того, как опасность связали веревкой. Воров забрали. Шериф спросил, кто поднял тревогу, и тут началась обычная человеческая несправедливость: каждый указывал на соседа. Только вдова Дуглас, увидев перепачканного Хека, догадалась и погладила его по плечу так тихо, что Том позавидовал.

Утром город опять гудел, как улей. Тетя Полли сначала плакала, потом бранила Тома, потом снова плакала, потому что трудно выбрать, как именно любить такого мальчика. Судья Тэтчер пожал руку обоим героям и сказал речь о долге. Том слушал, делая вид, что понимает каждое слово; на самом деле он думал, что подвиг удался наполовину, потому что никого не пришлось брать на абордаж.

После обеда Бекки встретила его у школьной калитки.
Ты опять рисковал жизнью, спросила она, щурясь.
Совсем немного, скромно ответил Том. На полжизни, не больше.
Она засмеялась, и Том решил, что ради такого смеха можно и правда однажды стать человеком достойным. Но не сегодня. Сегодня вечером у него была назначена новая тайная сходка.

Когда солнце село за Миссисипи и река стала медной, Том сел на знакомый забор и снова почувствовал тот сладкий зуд, от которого начинаются все великие детские затеи. Мир взрослых, с его счетами, наставлениями и чистыми воротничками, стоял рядом, как запертая дверь. А мир мальчишеский, с клятвами, беготней, страхом и хохотом, был открыт настежь. И Том, конечно, шагнул туда первым.