Портрет в лунном свете
Художница Лиза рисовала только по ночам — днём краски казались ей мёртвыми. Друзья считали это странностью, мать — болезнью. Но Лиза знала: только в темноте цвета говорили с ней по-настоящему.
Он пришёл в октябре, когда луны были особенно яркими. Постучал в дверь её мастерской за полночь — высокий, бледный, в чёрном пальто до пят.
«Мне сказали, вы пишете портреты».
«Только по ночам».
«Это именно то, что мне нужно, — он улыбнулся. — Но с одним условием: только при луне. Никакого электричества».
Лиза должна была отказаться. Это было безумие — писать при лунном свете. Но она посмотрела в его глаза — тёмные, глубокие, полные чего-то, что она не могла назвать — и согласилась.
«Как вас зовут?»
«Эдуард».
Он приходил каждую ночь. Садился у окна, где луна заливала его лицо серебром, и не двигался часами. Лиза работала молча, смешивая краски, которые в лунном свете выглядели иначе — глубже, живее.
С каждым сеансом она замечала странности.
Первая: его отражение не появлялось в зеркалах. Мастерская была полна зеркал — Лиза использовала их для игры света. Но когда Эдуард садился напротив, стекло оставалось пустым.
Вторая: его тень падала неправильно. Иногда она была слишком длинной, иногда — слишком чёрной. Иногда двигалась сама по себе.
Третья: на холсте проступало не совсем то лицо, которое Лиза видела перед собой. Черты были теми же, но... старше. Печальнее. Будто она писала не живого человека, а воспоминание о нём.
«Вы не человек», — сказала она на седьмую ночь.
Эдуард не удивился.
«Я был человеком. Давно».
«Что вы такое?»
«То, что не должно существовать. То, что живёт между. Между жизнью и смертью. Между светом и тьмой».
Он встал и подошёл к мольберту. Долго смотрел на незаконченный портрет.
«Вы видите меня настоящего, — сказал он тихо. — Это... редкость».
«Что это значит?»
«Большинство людей видят то, что я хочу им показать. Молодость, красоту, обаяние. Маску. Но вы... вы видите то, что под ней».
Он повернулся к ней. В лунном свете его лицо было тем же, что на холсте — древним, усталым, прекрасным в своей печали.
«Сколько вам лет?» — спросила Лиза.
«Триста двадцать семь».
«Почему вы хотите портрет?»
«Потому что я забываю. Каждое столетие я теряю частицу себя. Забываю, кем был. Как выглядел. Что чувствовал, когда был живым. Портреты... помогают помнить».
Он указал на холст.
«Но этот — особенный. Вы пишете не маску. Вы пишете меня. Настоящего».
Лиза отложила кисть.
«Зачем?»
«Чтобы когда-нибудь, через сто лет, когда я забуду всё остальное — я посмотрел на этот портрет и вспомнил, кем был. Что ещё умел чувствовать».
«Что вы чувствуете?»
Он подошёл ближе. Так близко, что Лиза чувствовала его дыхание — холодное, как зимний ветер.
«К вам? — он коснулся её щеки. — Жажду. И кое-что ещё. Что-то, что я думал, давно умерло».
Его губы были ледяными. Но поцелуй обжигал.
Лиза отвечала — не зная, почему. Не зная, чего хочет. Зная только, что этот момент — единственно реальный за много лет.
Когда он отстранился, она увидела его клыки — белые, острые, блестящие в лунном свете.
«Если я укушу тебя, — прошептал он, — ты станешь как я. Бессмертной. Одинокой. Потерянной между мирами».
«А если не укусишь?»
«Тогда я уйду. И через сто лет у меня останется только портрет».
Лиза смотрела на незаконченный холст. На лицо, которое было больше, чем маска. На глаза, которые знали столетия одиночества.
«Закончи позировать, — сказала она. — Я хочу дописать портрет».
Он вернулся к окну. Сел. Замер.
Лиза взяла кисть и продолжила работать. Всю ночь. До самого рассвета.
Когда первые лучи солнца коснулись края окна, Эдуард поднялся.
«Мне пора».
«Когда ты вернёшься?»
«Когда ты решишь».
Он оставил её с незаконченным портретом и вопросом, на который не было правильного ответа.
Лиза смотрела на холст. На лицо, которое теперь знала лучше собственного. На глаза, которые хранили триста лет одиночества.
И на то место в нижнем углу, где она напишет дату.
Если напишет — история закончится. Портрет станет просто портретом.
Если оставит незаконченным — он вернётся. И предложит ей выбор.
Лиза взяла кисть.
И положила её обратно.
Загрузка комментариев...