Лента контента

Лёня зашёл сюда просто. Дождь. Вот и вся история. Улица Ткачей, музей восковых фигур, вывеска над дверью — жестяная, облупившейся краской, надпись: «Кабинетъ». С твёрдым знаком, если честно; так уже не пишут. Внутри — запах. Сладковатый, не мёд, нет; больше как у стоматолога, когда пломбу ставят и вся эта химия въедается в ноздри. И ещё тишина. Но не та, что в опустелом музее — та почти приятная; нет, здесь было что-то другое. Тяжёлое. Как если бы воздух загустел и давил на барабанные перепонки, на глаза, на висок. Неприятная такая тишина. Давящая.

Двести рублей билет. Кассирша — худая, очки без оправы, брови нарисованные, — взяла, пересчитала что ли (хотя сто что, двести что, зачем пересчитывать) и сказала: «Не трогайте». Потом добавила, как бы про себя: «Они не любят. Когда трогают».

Лёня хмыкнул.

Первый зал.

Ну, назвать его залом — преувеличение. Комната. Метров пятнадцать, потолок низкий, жёлтые лампы, как в подъезде у соседей. Фигуры по стенам — восемь штук, может, семь; считал ли он? В одежде настоящей, в пиджаках, платьях, один вообще телогрейка и кирзовые сапоги. Лёня остановился. Лица. Вот они, лица.

Они были хорошие. Не как в тех местах, где Мэрилин Монро похожа на кого угодно, кроме самой себя, нет. Эти — восковые, да, но при этом какие-то живые, и в груди у Лёни что-то сжалось (нет, не сжалось; скорее заскребло, забулькало), между лопаток прошла волна холода, которой там не должно было быть.

Он подошёл к женщине в синем платье. Глаза карие, прожилки вокруг зрачка — прожилки, то есть сосудики нарисованы, или как это там делают, — и смотрели они вбок, словно она только что от чего-то отвернулась, от чего-то, что ей не понравилось. Ресницы. Лёня наклонился, разглядывал. Щека гладкая, но на щеке родинка — маленькая, неровная, как если бы кто-то тупым карандашом ткнул. Один раз. Неловко.

— Хорошая работа, — сказал он просто так, чтобы звук был. Голос выплыл, застрял в воздухе, развалился. Не было ни отзвука, ничего. Слова упали в эту набухшую тишину и потонули.

Второй зал.

Фигур больше. Двенадцать, может, тринадцать, не помню. Они не у стен, а по центру, группами, как люди на вечеринке, да. Мужчина — сорок с чем-то, свитер крупной вязки, кремовый почти, — протягивает руку к женщине. У неё бокал. Настоящий, стеклянный, в нём что-то. Лёня присмотрелся. Вино? Слишком тёмное, слишком вязкое. Что-то другое.

Он отступил. Отошёл подальше.

Потановка. Вот что было не так. Они стояли слишком естественно, слишком — как это выразить — живо? Не как экспонаты, нет; скорее как люди, которых поймали посередине движения, нажали паузу. Женщина у того места, где должно быть окно (окна там нет, но она вот так стоит, смотрит), подняла руку к виску. Пальцы длинные, а на них — заусенцы. На восковых пальцах. Заусенцы.

Лёня посмотрел на свои пальцы.

Третий зал.

Коридор. Узкий, полтора метра, длинный, конца не видно. По сторонам ниши, в нишах фигуры, лицом к проходу. Свет голубой, больничный, мертвенный; как от телефона в три ночи, когда не спишь и смотришь в потолок.

Смотрели.

На Лёню. Все — на него. Это он понял не сразу; сперва просто шёл, потом покосился влево и встретился взглядом с мальчиком в матросском костюмчике, лет семи. Мальчик смотрел ему в глаза. Лёня повернул голову — старик в халате, газета в руке, смотрит. Ускорил шаг. Дальше: молодая женщина, рот приоткрыт, смотрит. Мужчина в форме, смотрит. Девочка, кукла в руках, и кукла тоже — смотрит.

Он остановился. В груди (ниже, левее, там, где селезёнка) что-то дёргалось, как рыба на крючке, колотилось в рёбра. Обернулся. Позади — ничего. Коридор пуст.

Фигур не было.

Он мог бы. Он мог бы поклясться, что проходил мимо четырёх, может, пяти ниш. Теперь они пусты. Почти. Вон, в дальней конце, кто-то есть. Одна фигура. Далеко. Лёня прищурился, вглядывался.

В его куртке. В его синей куртке с нашивкой Columbia, с треснувшей молнией на левом кармане. Он посмотрел на себя. На нём куртка. Он посмотрел на фигуру. На ней — тоже.

— Это, — сказал Лёня, — ну.

Не закончил. Впереди дверь. Дубовая, тёмная, ручка бронзовая. Над ней табличка, рукописная: «Мастерская. Посторонним вход воспрещён». Буква щ с двумя хвостиками вместо одного. Почему это зацепило Лёню, не знаю; просто то, что кто-то писал эту табличку и не знал, как пишется щ. Или забыл. Просто забыл, как пишется буква, которую пишут каждый день.

Он толкнул.

Стол. Дубовый, огромный, инструменты: скальпели (хирургические, не перьевые), пинцеты, формы для отливки. Банки с чем-то мутным, с чем-то жёлтым. Запах здесь был другой, сильнее, гуще, сладковатый переходил в металлический, как если лизнуть монету; во рту остаётся медь. На стене полка. Головы. Он не хотел думать, что они — восковые, но надеялся. Семнадцать голов. Сосчитал потому, что считать было проще, чем смотреть.

На столе тетрадь. Обычная, в клетку, сорок восемь листов, бумага жёлтая, издатель «Полиграфика».

Он открыл.

Почерк мелкий, аккуратный, с наклоном влево.

«14 марта. Пришла женщина, 35 лет. Синее платье. На щеке родинка. Глаза карие. Спрашивала дорогу. Осталась».

«22 марта. Мужчина в свитере, сорок. С ним женщина, бокал принесла (или попросила? неважно). Остались».

«3 апреля. Мальчик. Матроска. Мать привела, мать уходила, мальчик остался».

Лёня листал. Записи ровные, без эмоций, без подробностей. Пришёл — остался. Пришла — осталась. Один, двое, трое — остались.

Последняя.

«18 марта. Мужчина, примерно 30. Синяя куртка, Columbia. Зашёл из-за дождя».

Дата — сегодня.

Он закрыл тетрадь. Положил. Руки двигались медленнее, чем надо; он это заметил краем сознания, не осмысляя ещё, не понимая, что происходит. Как в воде. Как в чём-то вязком. Посмотрел на пальцы.

Блестели.

Тонкий слой, почти невидимый, как плёнка. Гладкий. Лёня согнул указательный палец; согнулся, но тяжело, будто сустав загустел, застыл.

Он к двери.

Дверь открылась. Коридор. Ниши. Фигуры на месте, все смотрят. Лёня побежал; ноги слушались, но хуже с каждым шагом, как будто подрагивали, вязли. Второй зал — вечеринка, бокал, мужчина в свитере протягивает руку. Первый зал — женщина в синем платье.

Входная дверь.

Он навалился всем весом. Скрип. Открылась. Дождь. Фонарь. Улица.

Он шагнул.

Нога не двинулась. Не так, чтобы не мог; мог. Просто не хотел. Тело не хотело. Оно стояло ровно, красиво, чуть подавшись к двери, рука вытянута, как экспонат; идеальный, прекрасный, застывший. Дождь в лицо, капли не стекали, а скатывались бусинами по коже.

Позади шаги. Лёгкие, шаркающие. Кассирша подошла, взяла его за руку (бережно, как берут хрупкое), повела обратно.

— Вот так, — сказала она. — К двери нельзя. Сквозняк вреден.

Лёня хотел крикнуть. Во рту было гладко. Язык не двигался, нёбо твёрдое, зубы ровные, нарисованные, воск вместо тканей.

Она поставила его в нишу между стариком с газетой и девочкой с куклой. Поправила куртку. Волосы погладила. Отступила, наклонила голову.

— Хорош, — сказала.

Ушла.

Лёня стоял. Видел тусклый свет, противоположную стену, трещину на потолке, мотылька, что бился о лампу. Бился и бился, тупо, одержимо, и Лёня смотрел и думал: вот. Вот кто-то ещё пытается. Ещё кто-то

Думать перестал.

Покой. Везде.

Геннадий Павлович Соколов работал ночным охранником в музее «Лица эпохи» уже четыре года. Он знал каждую фигуру по имени — привычка, выработанная от скуки в долгих ночных обходах. Вот Пётр Первый у главного входа — Петя. Вот Распутин в тёмном углу — Гриша. Вот Екатерина Великая на парадной лестнице — Катя.

Всего в музее было сто двенадцать фигур.

Он считал их при каждом обходе. Старая привычка, почти ритуал. Двадцать пять, сорок, семьдесят... сто двенадцать — значит, всё в порядке. Можно идти на пост, наливать чай, смотреть в мониторы.

В ноябре музей привёз новую партию — четырнадцать фигур для тематического зала «Серебряный век». Художники и поэты. Геннадий помогал расставлять постаменты. Тяжёлая работа. Зато интересная: фигуры были хорошими, очень убедительными. Теперь их стало сто двадцать шесть.

Он скорректировал свой счёт. Сто двадцать шесть.

Первая неделя прошла нормально. Обходы, чай, мониторы. Сто двадцать шесть.

Потом он насчитал сто двадцать семь.

Решил: сбился. Прошёл ещё раз, медленнее, с блокнотом. Сошлось на ста двадцати шести. Конечно. Устал, вот и ошибся.

Через три дня насчитал сто двадцать восемь.

На этот раз он не стал пересчитывать сразу. Достал блокнот и прошёл по всем залам, ставя галочку напротив каждой фигуры. Сошлось на ста двадцати шести. Точно.

Геннадий сидел на посту и смотрел на блокнот. Два раза он насчитывал лишних. Значит, ошибался. Значит, устал.

Но не в ту ночь.

В половине третьего он шёл через зал «Серебряного века» и остановился.

Анна Ахматова стояла у окна. Он это точно помнил — она всегда стояла у окна, чуть повёрнутая вправо, как будто смотрит на ночную улицу сквозь стекло. Он помогал устанавливать этот постамент. Запомнил, потому что постамент был тяжёлым и пришлось звать напарника.

Сейчас Ахматова стояла у окна. Но смотрела не на улицу.

Она смотрела на дверь в коридор. Туда, откуда пришёл Геннадий.

Он долго смотрел на неё. Стеклянные глаза, восковое лицо. Неподвижная. Ничего живого. Просто фигура, которая стоит не так.

Не так.

Геннадий подошёл и попробовал повернуть постамент обратно. Тяжёлый. Не сдвинуть одному — это точно. Он осмотрел пол: никаких следов скольжения.

Он позвонил напарнику Мише.

«Ты сегодня в музее был после закрытия?» — спросил он.

«Нет,» — сказал Миша сонно. — «А что?»

«Ничего,» — сказал Геннадий. «Извини, что разбудил.»

Он убрал телефон. Посмотрел на Ахматову. Потом пошёл дальше по залу.

У выхода в следующий зал он снова остановился.

В дверном проёме стояла фигура. Невысокая. В тёмном длинном пальто, голова опущена вниз. Геннадий смотрел и пытался вспомнить: кто это? Кто из ста двадцати шести?

Он подошёл. Таблички у постамента не было. Постамента не было вообще. Фигура стояла прямо на паркете.

Геннадий поднял руку и осторожно приподнял восковой подбородок.

Фигура смотрела прямо на него. Без выражения. Стеклянные глаза. Но — и это он понял не сразу, а потом, сидя на посту — зрачки были не круглыми. Они были чуть вытянутыми. Как у живого человека в темноте.

Он вернулся на пост. Открыл инвентарный список со фотографиями — сто двадцать шесть позиций. Листал долго, сравнивая каждую. Фигуры в тёмном пальто с опущенной головой в списке не было.

Геннадий смотрел на монитор третьей камеры — зал «Серебряного века». Ахматова у окна, повёрнутая вправо, как должна. В дверном проёме никакой фигуры.

Он встал и пошёл обратно.

Фигура в тёмном пальто стояла посередине зала. Голова поднята. Смотрит прямо на него.

Геннадий понял несколько вещей одновременно. Первое: он не слышал никакого звука — ни шагов, ни скрипа. Второе: зал был под камерой, а на мониторе фигуры не было — он только что проверял. Третье: расстояние между ним и фигурой — около шести метров.

Он попятился. Вышел в коридор. Пошёл на пост. Не оборачивался.

Утром сдал смену молча. Не написал ничего в журнал. Оделся и ушёл.

Позвонил директору в обед и уволился. Директор удивился, но лишних вопросов не задал.

Геннадий до сих пор иногда думает: может быть, новую фигуру привезли ночью и рабочие поставили не там. Может быть, камера барахлила. Может быть, он просто переработал.

Может быть.

Но он помнит тепло. Когда он приподнял восковой подбородок, щека фигуры была чуть теплее, чем должна быть. Не комнатной температуры. Теплее.

Вот об этом он старается не думать. Почти получается.