Лента контента

112 лет. Столько исполнилось бы сегодня Октавио Пасу — мексиканскому поэту, дипломату, философу и лауреату Нобелевской премии, который имел нехорошую привычку говорить правду о своём народе. Вслух. В книгах. Которые потом переводили на сорок языков.

Неудобно получилось.

В 1950 году он выпустил «Лабиринт одиночества» — эссе, которое сначала проигнорировали, потом возненавидели, а потом включили в школьную программу. Там Пас написал, что мексиканец прячет своё настоящее лицо под маской, что культура страны вырастает из травмы завоевания, что образ Малинче — переводчицы Кортеса, матери-предательницы — это центральная рана мексиканской психики. Что-то там было про фиесту как обратную сторону смерти, про то, что хвастовство и замкнутость — близнецы, дети одной тоски. Интеллектуалы слева скрипели зубами. Справа — кивали. Пас наблюдал за реакцией с интересом учёного, препарирующего лягушку; лягушка при этом была жива и возмущалась.

Родился он 31 марта 1914 года в Миксоаке — тогда деревушка, теперь поглощена Мехико, растворена без следа. Отец — адвокат, работавший на Эмилиано Сапату, живую легенду революции. То есть Пас с детства видел людей, готовых умирать за идею. И убивать за неё — тоже. Революционное детство штука специфическая: кто-то из него выходит националистом, кто-то — циником. Пас вышел поэтом. Что для окружающих, в общем, немногим лучше.

«Камень солнца» — поэма 1957 года, 584 строки. Число не случайное: именно столько дней длится синодический период Венеры. Звезда, которая одновременно и утренняя, и вечерняя, одна и та же, но видимая с двух сторон — вот метафора всей поэтики Паса, если коротко. Поэма начинается и заканчивается одинаково. Буквально — последние шесть строк повторяют первые шесть, без изменений, точка в точку. Круг. Лабиринт. Он был верен себе в выборе образов. Читать «Камень солнца» — это примерно как смотреть на движущийся эскалатор: стоишь, а он движется; в какой-то момент уже не понимаешь — стоишь или летишь.

В 1946 году Пас оказался в Париже. Поэт в Париже сорок шестого — звучит как начало анекдота, но анекдота не вышло: вышел сюрреализм. Он подружился с Андре Бретоном, общался с Камю, препирался с Пабло Нерудой. Отношения с Нерудой в итоге разладились — вполне серьёзно и надолго. Пас не мог простить чилийцу коммунистических симпатий, которые тот не пересматривал даже после Сталина, после всего очевидного. Нерудовская лирика была великолепна; нерудовская политика — нет. Дружба поэтов хрупкая штука. Особенно когда оба правы в разном.

Октябрь 1968 года. Мехико готовится к Олимпийским играм, на улицах флаги. На площади Трёх Культур — митинг, студенты, привычная история. Потом открывают огонь. Сколько погибло — до сих пор спорят; официально называли тридцать с небольшим, другие источники давали несколько сотен. Пас в это время был послом Мексики в Индии — далеко, казалось бы. Он подал в отставку немедленно. Написал открытое письмо, назвал правительство убийцами без обиняков. Дипломатическая карьера закончилась. Поэтическая — нет. Посол, который уходит в отставку из принципа и говорит власти в лицо то, что думает, — это, согласитесь, не совсем обычный биографический факт.

Позже Пас правел. Медленно, но заметно. Из романтического левого превратился в либерального консерватора — или в кого-то вроде того; точную клетку подобрать сложно, а он бы и не дался. Журнал «Вуэльта», основанный в 1976 году, с одинаковым удовольствием критиковал кубинский режим и мексиканскую власть, и ПРИ, и ПРОТИВ одновременно. Это делает человека непопулярным у всех разом — чем Пас, кажется, был искренне доволен. Недруги называли его реакционером. Симпатизанты — свободным мыслителем. Сам он, наверное, считал себя просто поэтом. Хотя это звучит как уловка.

В 1990 году Шведская академия дала ему Нобелевскую премию. В речи он говорил о поэзии как форме памяти, о языке как живом организме — не инструменте, а существе, которое дышит и стареет, — о том, что Латинская Америка несёт в себе голоса всех цивилизаций сразу: индейской, испанской, африканской, современной. Красиво звучит. И, что редкость, правда.

«Сад в двух садах» — в испанском оригинале «Pasado en claro», точнее «Прозрачное прошлое» — поэма-воспоминание о детстве. Дом деда в Миксоаке, сад, запахи, смерть, которая приходит незаметно, без предупреждения. Там есть строчки, которые не объяснишь — только почувствуешь, и неловко потом. Грубо говоря, идея такая: прошлое не позади нас — оно под нами. Мы по нему ходим. Постоянно. Для поэта, который всю жизнь думал о времени и памяти, это было, пожалуй, самое честное признание.

Умер Пас в апреле 1998 года. Ему было 84. В последние годы не писал — болел. А в 1996-м горело его издательство в Мехико: пожар, архив, рукописи. Часть того, что он берёг всю жизнь, превратилась в пепел. Есть в этом что-то горькое и одновременно — узнаваемо его: лабиринт, который в конце концов горит изнутри.

112 лет. Читайте «Лабиринт одиночества» — он написан про Мексику, но себя узнаёте. Про маски, которые носим. Про одиночество, от которого не спасает даже толпа. Октавио Пас говорил неудобные вещи с таким спокойствием, что от них невозможно было отмахнуться. Вот за это и помнят.

31 марта 1914 года в Мехико родился человек, который потом объяснит Мексику всему миру. И себе заодно.

Октавио Пас — это имя, которое в русскоязычном пространстве произносят реже, чем следовало бы. Мы знаем Маркеса, знаем Борхеса, знаем Кортасара — но Пас как-то выпадает из привычного набора «латиноамериканских гениев». Несправедливо. Потому что именно он, а не кто-нибудь другой, в 1990 году получил Нобелевскую премию по литературе как первый мексиканец. Первый. За всю историю страны с населением в 90 миллионов человек.

Откуда берётся такой человек? Отец — адвокат и журналист, работавший на революционера Эмилиано Сапату. Дед — романист и полковник. Детство — в пригороде Мехико, потом в Лос-Анджелесе: семья бежала от политических передряг. Университет в Мехико, первые стихи в 17 лет. Потом — Испания, 1937 год, Гражданская война, и молодой Пас едет туда не туристом, а на антифашистский конгресс писателей. Хемингуэй, кстати, тоже там был. Вот такая компания подобралась.

Потом — Париж. Потом — Япония. Потом — Индия. Это важно, не биографические галочки, а настоящие удары по голове, меняющие восприятие навсегда. Особенно Индия — он приехал туда послом Мексики в 1962 году и провёл шесть лет. Буддизм, индуизм, идея о том, что время — это не линия, а колесо; всё это просочилось в его стихи и эссе, придав им совершенно особый привкус. Что-то между Лопе де Вегой и «Упанишадами». Звучит странно. Работает безупречно.

Стоп. Нужно сказать про «Лабиринт одиночества» — потому что без этого разговор о Пасе неполный, как суп без соли. Вышедшее в 1950 году эссе разделило мексиканскую интеллектуальную жизнь на «до» и «после». Пас пытался ответить на вопрос: кто такой мексиканец? Не в паспортном смысле — в экзистенциальном. И его ответ оказался крайне неудобным.

Мексиканец, по Пасу, носит маску. Постоянно. Закрывается от мира через браваду, через machismo, через праздничное насилие — через всё что угодно, лишь бы не показать настоящее лицо. Это наследие конкисты, утверждал он; нация, рождённая из насилия и предательства, несёт в себе эту травму веками. La Malinche — индейская женщина, переводчица и любовница Кортеса — здесь центральный образ. Книга вызвала ярость. Её называли антимексиканской, провокационной, высокомерной. Интеллектуалы дрались на страницах газет. Правые возмущались, левые морщились. Прошло семьдесят лет — и «Лабиринт» стал обязательным чтением в мексиканских школах. Так оно всегда и работает.

А поэзия? «Камень солнца» («Piedra de Sol», 1957) — поэма в 584 строки, написанная одним непрерывным дыханием. 584 — это число дней, за которые Венера совершает полный цикл по ацтекскому календарю. Поэма начинается теми же строками, что и заканчивается: она замкнута в кольцо, как сама жизнь, как то самое колесо времени, которое Пас подсмотрел в Индии. Читать это по-русски — отдельное приключение; переводы есть, но они всегда чуть бледнее оригинала. Испанский язык там работает на пределе возможностей, как хороший двигатель на красной отметке — вот-вот разнесёт, но держится.

И вот тут — самый интересный момент биографии. 1968 год. Мехико. Олимпиада. За несколько дней до открытия игр, 2 октября, на площади Трёх Культур в Тлателолько правительственные войска открыли огонь по студенческим протестующим. Сколько погибло — до сих пор точно неизвестно. Десятки, может — сотни. Данные расходятся, потому что правительство постаралось сделать так, чтобы они расходились.

Пас в этот момент служил послом Мексики в Индии. Узнав о резне, он написал заявление об отставке и подал его немедленно. Не через неделю взвешиваний последствий, не после консультаций с юристами — немедленно. Дипломатическая карьера кончена. Отношения с мексиканским правительством испорчены на десятилетия. Зато когда в 1990 году Нобелевский комитет объявил о премии, никто — совсем никто — не смог сказать, что Пас придворный поэт, прикормленный властью. Он давно доказал обратное.

После отставки — снова Европа, лекции, преподавание. В 1971 году он вернулся в Мексику и основал журнал «Plural», потом «Vuelta» — площадки для настоящей интеллектуальной дискуссии, где полемика была реальной, без пиетета к авторитетам. Пас переругался практически со всеми. С левыми — потому что осуждал Советский Союз и кубинский режим. С правыми — потому что был слишком сложен и неудобен. С националистами — потому что любил Элиота и сюрреализм больше, чем положено национальному поэту.

Одиночество. Может, в этом весь Пас — человек, написавший книгу об одиночестве как национальной черте, сам прожил жизнь в добровольном интеллектуальном одиночестве. Не вписывался ни в одну клетку. Был слишком поэтом для политиков, слишком политическим для чистых лириков, слишком восточным для западных академиков, слишком западным для поклонников доколумбовой архаики. В третьей «Сказке двух садов» — позднем цикле, написанном после Индии, — это ощущение «нигде и везде» сформулировано почти буквально: сад в Мехико и сад в Дели — это один сад, и ты в нём всегда один, и это не трагедия, а просто условие существования.

Умер он в 1998 году, в 84 года, в Мехико. Прожил долго и — что редкость для латиноамериканских интеллектуалов его поколения — умер своей смертью, а не в изгнании и не от рук диктатуры. Впрочем, это тоже достижение.

112 лет со дня рождения. Хорошая дата, чтобы наконец открыть «Лабиринт одиночества». Или впервые добраться до «Камня солнца». Или просто задаться вопросом, который Пас задавал всю жизнь: что скрывается за маской — и есть ли там вообще что-нибудь?

Ответа он так и не дал. Только хорошие вопросы. Это, знаете, тоже не мало.