Вторая линька: хроника Греты Замза
Творческое продолжение классики
Это художественная фантазия на тему произведения «Превращение (Die Verwandlung)» автора Франц Кафка (Franz Kafka). Как бы мог продолжиться сюжет, если бы писатель решил его развить?
Оригинальный отрывок
Проснувшись однажды утром после беспокойного сна, Грегор Замза обнаружил, что он у себя в постели превратился в страшное насекомое. Лежа на панцирно-твердой спине, он видел, стоило ему приподнять голову, свой коричневый, выпуклый, разделенный дугообразными чешуйками живот, на верхушке которого еле держалось готовое вот-вот окончательно сползти одеяло. Его многочисленные, убого тонкие по сравнению с остальным телом ножки беспомощно копошились у него перед глазами.
Продолжение
Запись первая. Без даты.
Я не знаю, когда это началось.
Нет — знаю. Но мне стыдно назвать точный день, потому что тогда придется признать, что я молчала слишком долго. Что я видела первые признаки и выбрала не видеть.
Первым было зеркало.
То маленькое зеркало в ванной комнате, с трещиной в левом углу, которое мама хотела заменить еще при жизни Грегора. Я стояла перед ним после ванны, вытирала плечи, и вдруг обратила внимание на кожу между лопатками. Она была темнее, чем обычно. Не загар — что-то другое. Плотнее. Суше.
Я потрогала. Под пальцами было — как пергамент. Старый пергамент, который начинает трескаться от времени.
Мне было семнадцать лет. У семнадцатилетних не бывает такой кожи.
Я решила, что это от нового мыла. Выбросила мыло. Купила другое. Неделю мазала спину кремом.
Стало хуже.
***
Запись вторая.
Сегодня утром я нашла на простыне что-то. Коричневое. Тонкое. Изогнутое, как скобка. Полупрозрачное на свет.
Я долго держала это на ладони и не могла понять, что это такое.
Потом поняла. Это была чешуйка. Моя чешуйка. Она отслоилась ночью, пока я спала. Как у змеи. Как у — нет. Я не буду писать это слово.
Мама стирала белье и ничего не заметила. Или заметила и промолчала. Мама теперь часто молчит. После Грегора в нашем доме молчание стало формой разговора. Мы молчим друг другу разные вещи: мама молчит тревогу, отец молчит стыд, я молчу — я еще не знаю, что именно я молчу.
Страх? Нет, не совсем. Есть что-то за страхом. Узнавание. Вот что это. Я узнаю́ то, что происходит с моим телом, потому что я это уже видела. Видела, как это случилось с другим.
С братом.
***
Запись четвертая. (Третью я уничтожила.)
Спина теперь целиком. От шеи до поясницы — темная, сегментированная поверхность. Если провести пальцем, чувствуются границы между пластинами. Они чуть подвижны, как клавиши. Когда я дышу глубоко, пластины приподнимаются и опускаются с тихим щелчком.
Щелк. Щелк. Щелк.
Как часы.
Я больше не могу носить платья с открытой спиной. Впрочем, я никогда их и не носила — я всегда была скромной девушкой, хорошей дочерью, послушной сестрой. Послушной сестрой жука.
Вот. Я написала это слово. Жук. Грегор был жуком. И я — я тоже.
Нет. Не так. Грегор проснулся однажды утром и уже был. Полностью. Целиком. Шесть ног, панцирь, усики. Мгновенное превращение, как в сказке, только без феи и без обратного заклинания.
У меня — иначе. У меня это медленно. Как болезнь. Как беременность. Как старение. Постепенное, необратимое, ежедневное. Каждое утро я просыпаюсь и проверяю — что изменилось за ночь? Какая часть меня перестала быть человеческой?
Вчера это были локти. Кожа на внешней стороне стала твердой и глянцевой, как каштановая скорлупа.
Сегодня — ногти на ногах. Они потемнели и загнулись внутрь. Не больно. В том-то и ужас: не больно.
***
Запись шестая.
Разговор с мамой.
Она вошла в комнату без стука — раньше она никогда так не делала, но после Грегора двери в нашем доме потеряли значение. Я стояла перед зеркалом. Спина была к ней.
Она увидела.
Я знаю, что она увидела, потому что я услышала — не крик, нет. Вздох. Такой тихий, такой глубокий, как будто из нее вышел воздух, который она держала внутри целый год. С того самого дня.
— Грета, — сказала она.
— Да, мама.
— Давно?
— Несколько месяцев.
Молчание. То самое наше семейное молчание, плотное, как вата.
— Что ты чувствуешь?
Я думала долго. Что я чувствую? Этот вопрос предполагает, что я еще могу разделить себя на ту, которая чувствует, и то, что чувствуется. Но граница стирается. Каждый день граница стирается.
— Я чувствую, как я становлюсь чем-то, — сказала я наконец. — Не кем-то. Чем-то.
Мама подошла. Положила руку на мою спину — на панцирь. Ладонь была теплая. Панцирь — нет.
— Ты моя дочь, — сказала она.
Это не было ответом. Но это было все, что она могла сказать.
***
Запись девятая.
Звуки.
Я стала слышать вещи, которых раньше не слышала. Вибрацию водопроводных труб за стеной. Шаги жильцов двумя этажами выше. Сердцебиение мамы, когда она стоит рядом.
И еще — я слышу стены. Это невозможно объяснить человеческими словами, но я попробую, пока у меня еще есть человеческие слова. Стены гудят. У каждой стены свой тон. Комната Грегора — до-диез. Кухня — фа. Мой потолок — ля, чуть ниже, чем нужно, расстроенная.
Грегор тоже это слышал? Когда он сидел на потолке — он слышал ля?
Я поймала себя на том, что смотрю на потолок. Не просто смотрю — оцениваю. Поверхность. Текстуру. Прочность. Угол.
Мои ноги согнулись иначе, чем обычно. В коленях — и еще в одном месте, где раньше колена не было.
Я выпрямилась. Вышла из комнаты. Закрыла дверь.
За дверью потолок продолжал звучать ля.
***
Запись последняя.
Я пишу это левой рукой. Правая больше не держит перо — пальцы срослись попарно и загнулись внутрь, как крючки. Они очень сильные, эти крючки. Вчера я случайно раздавила дверную ручку.
Буквы получаются кривые. Скоро они перестанут получаться вовсе.
Я хочу записать одну вещь, пока могу.
Когда Грегор стал тем, кем он стал, мы — я, мама, отец — мы испугались. Мы отвернулись. Мы заперли его в комнате и ждали, пока он умрет. Мы сделали вид, что его больше нет, а когда он все-таки умер, мы вздохнули с облегчением и поехали на трамвае за город, и я потягивалась на солнце, молодая, красивая, живая.
Теперь я знаю, какова цена этого облегчения.
Теперь я знаю, что превращение — не наказание и не болезнь. Это наследство. Оно передается. Не по крови — по вине.
Мама приносит мне яблоки. Она режет их на тонкие дольки и кладет на тарелку у двери.
Я ем их по ночам, когда никто не видит.
Мне нравятся подгнившие.
Загрузка комментариев...