Лента контента

Розовая вода. Фиалки. Трупный запах. Гренуй. Патрик Зюскинд написал роман «Парфюмер» в 1985 году — и первые издатели, несколько немецких домов, его отвергли. Решили: слишком странно, слишком мрачно, кто вообще это будет читать. Потом книгу всё-таки напечатали. И она разошлась тиражом свыше двадцати миллионов экземпляров. Переведена на пятьдесят языков. Экранизирована Тыквером в 2006-м — и тоже стала хитом, хотя снять это на экране казалось почти невозможным с самого начала.

Вот и вопрос: что произошло? Почему история серийного убийцы, одержимого запахами, захватила столько людей — людей вполне нормальных, не маньяков?

Жан-Батист Гренуй родился в зловонном Париже XVIII века — буквально под рыбным прилавком, среди кишок и гнили. Мать тут же бросила его (и поплатилась: казнена как детоубийца). У мальчика не было никакого запаха. Вообще. Ни малейшего. Феномен, который Зюскинд объясняет с жутковатой прямотой: Гренуй лишён человеческой сути. Это не человек. Это нечто, прикинувшееся человеком.

Зато нос у него — феноменальный. Он различает десятки тысяч запахов там, где обычный человек учует два-три. Он «видит» мир через обоняние так, как мы видим его глазами. И вот эта способность делает его монстром. Потому что однажды Гренуй учует запах молодой девушки. Самый прекрасный запах на свете. И решит: этот запах должен принадлежать ему. Навсегда.

Убийства начинаются. Двадцать пять молодых женщин. Рыжеволосых. В расцвете. Гренуй убивает их методично, без злобы — он не садист в привычном смысле, без кайфа от чужой боли. Ему просто нужны их запахи для создания идеального парфюма. Это, знаете ли, куда страшнее, чем если бы он просто ненавидел.

Теперь честно: стоит это читать? Да. Но с оговорками — и о каждой скажу по очереди, без украшательств.

«Парфюмер» — не триллер. Вернее, не только триллер. Это притча. Зюскинд пишет о том, что бывает с человеком, у которого есть исключительный дар — но нет ничего человеческого внутри. Никакой эмпатии, никакой привязанности. Только одержимость, которая по-немецки Besessenheit и которая становится в романе чем-то почти метафизическим. Гренуй не злодей в традиционном понимании. Он пустота, которая случайно научилась убивать. А это, надо сказать, куда интереснее обычного злодея.

Стиль у книги — выдержанный, почти академический. Зюскинд пишет как историк, изучающий пыльные архивные документы. «В восемнадцатом столетии во Франции жил один человек, принадлежавший к числу самых гениальных и самых отвратительных фигур этой эпохи» — вот первая фраза. Холодная. Дистанцированная. Точная. Именно эта дистанция делает происходящее в сто раз жутче, чем если бы автор нагнетал ужас через кровь и крики. Потому что Зюскинд не нагнетает. Он просто рассказывает. Спокойно. Как патологоанатом составляет протокол вскрытия — без эмоций, с профессиональным интересом, с деталями, от которых мерзкий холодок расползается под рёбрами.

Тут есть честная проблема. Местами — особенно в середине, когда Гренуй несколько лет сидит в горной пещере да перебирает воспоминания как коллекционер марки — текст провисает. Художественно это оправдано: Зюскинд показывает, каково быть внутри этой черепной коробки. Но читать нудновато. Примерно как смотреть на картину Хоппера: понимаешь, что гениально, но через полчаса начинаешь ёрзать на стуле.

Финал — отдельная тема, и я скажу осторожно, чтобы не спойлерить. Там происходит нечто настолько нереальное, настолько вываливающееся за рамки психологического реализма, что одни читатели говорят «гениально», а другие откладывают книгу с ощущением, что их надули. Обе стороны, как ни странно, немного правы. Зюскинд рискнул — и это либо работает лично для вас, либо нет; третьего не дано.

Кому читать однозначно? Тем, кто любит Камю — в смысле экзистенциального холода и отчуждённого героя. Тем, кто интересуется историей парфюмерии: технические детали про анфлёраж, про то, как в XVIII веке извлекали запахи из цветков и человеческой кожи, — это не скучно, обещаю, это потрясающе. Тем, кому нужен пример безупречно выстроенной прозы. Кому не стоит — тем, кто ищет экшен или хочет за кого-то переживать. Гренуй вызывает восхищение и омерзение одновременно, но никак не сочувствие. Это и есть точка. В этом весь Зюскинд.

Один немецкий критик написал в 1985 году: «Этот роман не может быть написан, не мог быть написан — и всё же он написан». Красиво сказано. И по существу верно. Двадцать миллионов читателей не могли ошибиться. Хотя — кто знает, миллионы людей голосовали и за всякое другое. Но «Парфюмер» — это то редкое существо, которое дотягивается до вас даже спустя сорок лет после выхода. Не «тревожное послевкусие». Не «атмосфера напряжения». Именно мерзкий холодок. Именно под рёбрами. Именно надолго.

Девяносто шесть лет назад умер человек, которого Англия то запрещала, то жгла, то вычёркивала из списков приличных авторов. Дэвид Герберт Лоуренс. Умер в 44 года от туберкулёза — в маленьком городке Ванс на юге Франции, почти без денег, с горстью друзей рядом. Умер таким, каким и жил: вне системы.

Шахтёрский сын из Ноттингемшира, осмелившийся писать о том, о чём другие молчали или врали. О теле. О желании. О том, что классовые барьеры — это не просто экономика, это ещё и то, кто как дышит, кто как смотрит, кто позволяет себе хотеть вслух.

Стоп. Давайте честно: большинство из нас знает Лоуренса только по «Любовнику леди Чаттерли». Ну там — скандальный роман про аристократку и лесника. Эротика, Англия, запрет. Книгу жгли. Потом судили. В 1960-м в Британии прошёл процесс века — издательство Penguin Books против Короны. Издательство выиграло. Прокурор на суде задал вопрос, вошедший в историю: «Это книга, которую вы позволите прочитать вашей жене или слугам?» Лучшей рекламы нельзя было придумать.

Но «Любовник» — это только верхушка айсберга.

«Сыновья и любовники» (1913) — вот где Лоуренс по-настоящему страшен. Автобиографический роман о молодом парне, которого мать любит так, что места для других женщин почти не остаётся. Это не просто Эдипов комплекс по учебнику — это живая, задыхающаяся история. Мать Лоуренса, Лидия, была женщиной образованной, вышедшей не за того. Отец — шахтёр, пьющий, грубый, но по-своему витальный. Между двумя мирами — сын. Читая, чувствуешь, как он буквально разрывается; не метафора — физически неуютно.

«Влюблённые женщины» (1920) — роман, который сам Лоуренс считал своей лучшей работой. И зря мало кто его читал. Там нет сюжета в привычном смысле — есть четыре человека, пытающихся понять, как вообще быть рядом с другим, не уничтожив ни его, ни себя. Звучит как реклама тренинга по осознанности. На деле — гораздо темнее и честнее любого тренинга.

Про что на самом деле писал Лоуренс? Не про секс — нет. Про разрыв. Индустриализация пришла и забрала что-то важное: связь с землёй, с телом, с собственными инстинктами. Шахты Ноттингемшира, дымившиеся в детстве за окном, стали для него символом цивилизации, которая жрёт людей заживо. Его персонажи бегут от этого — в лес, в постель, в Италию, в себя. Иногда добегают. Чаще нет.

Можно возразить: ну и что нам с этим в 2026-м? Алгоритмы управляют вниманием, отношения строятся и рушатся в переписке, тело превратилось в проект по оптимизации. Лоуренс, если бы посмотрел на это — даже представлять не хочется. Наверное, написал бы роман, где герой ищет что-то живое через экран. И это было бы невыносимо точно.

Его главная тема — живое против мёртвого. Подлинное против придуманного. Он терпеть не мог рассудочность; людей, проживающих жизнь головой, уворачивающихся от всего, что может укусить. Сам жил иначе: скандалил, переезжал, влюблялся, злился публично. Его жена Фрида, когда они встретились, была замужем за другим. Ещё деталь: она приходилась племянницей «Красному барону» — Манфреду фон Рихтгофену. Хаос вокруг него был органическим.

«Любовник леди Чаттерли» сегодня читается иначе, чем читался тогда. Уже не шокирует сексуальными сценами — шокирует классовым анализом. Леди Чаттерли выбирает лесника Меллорса не из похоти, а потому что он живой. Её муж Клиффорд — паралитик не только физически; духовно он давно неподвижен, встроен в систему, которая убивает всё тёплое. Лоуренс не сочувствует аристократии. Он вообще мало кому сочувствует — он честен. А это не то же самое, что доброта.

В «Сыновьях и любовниках» есть момент, который не отпускает. Мать умирает — долго, мучительно. И сын Пол в какой-то момент даёт ей больше морфия, чем нужно. Лоуренс не объясняет: намеренно ли это. Просто описывает факт. Эта неопределённость дороже любого однозначного ответа — дороже и честнее.

Сегодня его именем называют литературные премии. Феминистки ссылаются — иногда чтобы поругать, иногда чтобы похвалить. Психоаналитики цитируют в учебниках. В Иствуде, его родном городке, открыт музей. Туристы едут, смотрят на скромный домик шахтёрской семьи, думают про «Любовника». Большинство не читали «Сыновей и любовников». Зря.

Он не дожил до собственной реабилитации. Туберкулёз забрал его раньше срока — до того момента, когда книги стало можно читать без оглядки, оставалось ещё тридцать лет. Сорок четыре года. Ему было сорок четыре.

Писал, потому что иначе не мог. Это, наверное, и есть настоящее.

Он написал, что секс — это рынок. Что Западная цивилизация вымирает не от войны, а от скуки и бесплодия. Что ислам однажды придёт на смену французской республике — не взрывами, а усталостью демократии. Его ненавидят феминистки, исламисты, либералы и консерваторы — иногда все одновременно. Сегодня этому человеку исполняется семьдесят лет.

Мишель Уэльбек. Семьдесят. Лет.

Если вы никогда его не читали — вы либо счастливый человек, либо несчастный. Зависит от того, нравится ли вам правда, поданная без соуса и без намёка на то, что всё как-нибудь наладится.

Родился 26 февраля 1956 года на острове Реюньон — французском заморском департаменте в Индийском океане. Мать, Люсьен Томас, коммунистка и врач, уехала в горы заниматься собственной жизнью. Отец тоже как-то испарился. Мальчика взяла на воспитание бабушка — Мишель Уэльбек; да, он взял её фамилию, не отца. Вот вам и объяснение половины его романов: брошенный ребёнок, который вырос и написал об этом двести тысяч страниц с разными сюжетами, но одной и той же болью.

Дебютный роман «Расширение пространства борьбы» вышел в 1994-м. Герой — безымянный айтишник, который смотрит на мир с выражением человека, случайно съевшего таблетку правды. Секс, деньги, карьера — всё превратилось в рынок. Победители берут всё. Проигравшие... ну, они читают Уэльбека.

«Элементарные частицы» — вот где началась настоящая слава. И настоящий скандал.

1998 год. Роман про двух сводных братьев — Мишеля и Брюно. Один — учёный-биолог, мечтающий перепрограммировать человека генетически, чтобы избавить его от страдания и размножения. Другой — несчастный сексуальный неудачник, которого жизнь сломала ещё в детстве. Уэльбек поставил вопрос прямо: а вдруг проблема не в экономике и не в политике, а в самой человеческой биологии? Может, нас просто надо переделать? Критики взвились. Книга получила несколько премий и была переведена на тридцать языков; в Германии — особый успех, что немцев, видимо, в литературном мазохизме не переплюнуть.

Но самым точным выстрелом оказался «Покорность» (2015). Представьте: Франция, 2022 год, президентские выборы. Мусульманская партия побеждает — при поддержке социалистов и правоцентристов, которые предпочли исламского умеренного крайне правым. Главный герой — профессор Сорбонны, мужчина средних лет без веры, без цели, без женщины — смотрит, как его страна медленно меняется. И в конце принимает ислам. Не из страха — нет, это было бы слишком дешёво. Из усталости. Из расчёта. Из пустоты, в которую надо что-то положить, иначе совсем невыносимо.

Книга вышла 7 января 2015 года. В тот же день произошёл теракт в редакции Charlie Hebdo. Уэльбек был на обложке этого номера с карикатурой. Совпадение такое, что хочется сказать: он это подстроил. Но нет — просто жизнь иногда работает как плохой сценарист, которому всё равно.

«Карта и территория» (2010) — самый «нормальный» его роман, хотя это слово к Уэльбеку вообще не клеится. Гонкуровская премия, официальное признание. История художника Джеда Мартена, который делает карьеру на фотографиях карт Michelin. И убийство — в том числе персонажа по имени Мишель Уэльбек, которого в романе находят разорванным на куски. Там есть абзац про то, как персонаж-Уэльбек живёт один с собакой, пьёт дешёвое вино и смотрит телевизор. Возможно, автопортрет. Возможно, нет.

Несколько вещей, которые о нём знают, но вслух говорят редко. Он — приличный поэт. Нет, серьёзно. До романов писал стихи, издавал сборники, и поэзия у него тихая, унылая, красивая — совершенно другой человек, почти без желчи. Он судился с журналом за интервью, в котором назвал ислам «самой тупой религией». Суд его оправдал. Потом написал про ислам целый роман — осторожно, вдумчиво, почти с уважением. Противоречия его не смущают; скорее, он ими питается.

Его последний роман «Серотонин» (2019) — про агрария, который бросает всё и уходит в тихое угасание. Антидепрессанты убили либидо, либидо унесло смысл, смысл — и всё. Зато стиль чистый, как хороший нож. Уэльбек умеет писать о конце так, что читать не страшно. Почти успокаивает.

Пессимист ли он? Да. Мизантроп? В каком-то смысле. Пророк?

Вот тут — стоп. Пророки обычно хотят, чтобы их слушали. Уэльбек, кажется, пишет для себя и с некоторым изумлением обнаруживает, что это читает полмира. Он не предлагает решений — ни разу, ни в одном романе. Он просто смотрит. И описывает то, что видит, с точностью патологоанатома, который при этом тонко чувствует красоту. В мире, где писатели изо всех сил стараются быть правильными и осторожными — это редкость. Это иногда невыносимо. Это, пожалуй, и есть литература в её исходном смысле: не утешение, а честность.

Пока что он сидит где-то — предположительно в Ирландии или Испании, с собакой и стаканом вина — и, наверное, пишет следующую книгу. Которая выйдет. Которую снова запретят обсуждать в приличном обществе. Которую снова все прочитают.

Семьдесят лет. С днём рождения, Мишель. Не смягчайся.