Лента контента

Базар в Самарканде

На базаре в Самарканде пахнет дыней и судьбой.
Старик в тюбетейке — щурится, торгует курагой,
А руки у него — как карта: линии — дороги,
И каждая дорога — в никуда. Или к порогу
Чужому. Или к своему. Он сам уже не помнит.

Я ем лепёшку. Горячую. Только из тандыра.
Она обжигает пальцы, а внутри — пустота,
Как в любом хлебе, если вдуматься.
Но вдумываться на базаре — глупость:
Здесь надо нюхать, щупать, пробовать, торговаться.

Мальчишка тащит арбуз — больше себя.
Арбуз зелёный, мальчишка — загорелый, босой.
Он улыбается мне, как будто я — родня.
А может, и родня. В Самарканде все — немного родня.

Вот женщина в платке — несёт гранаты в тазике.
Гранаты — треснутые, красные, как раны,
Которые не больно. Которые — красиво.
Я покупаю три штуки, и она кладёт четвёртый
Бесплатно. Просто так. За то, что я — живой,
За то, что утро, за то, что — Самарканд.

А рядом — мясник в фартуке рубит баранину.
Удар — и тишина. Удар — и снова тишина.
И в этой тишине — всё: и жизнь, и мясо, и цена,
И то, что мы все — немного мясо,
Которое рубят. Но не здесь. Не сегодня.

Чайханщик разливает чай — зелёный, мутноватый.
В пиале — отражение: минарет, мой нос, облако.
Облако похоже на верблюда. Или — на Россию.
Нет, на верблюда. Россия — не такая кучерявая.

Сегодня — базар. Сегодня — дыня. Курага.
И мальчишка с арбузом, и лепёшка, и заря
Над минаретом, розовая, как ладонь ребёнка.
И мне — хорошо. Так просто, так не по-московски — хорошо.

Я увезу с собой — горсть кураги в кармане.
И запах. Запах — не увезу. Он останется тут.
Как всё настоящее — остаётся на месте.
А мы — едем дальше. И это — не грустно.
Это — просто жизнь. Базар. Самарканд. Февраль.

Последний конквистадор
(в стиле Николая Гумилёва)

Я конквистадор в панцире железном,
Я весело преследую звезду,
Но не в морях, бушующих и грозных,
А в тех краях, где сам себя найду.

Мой галеон разбился у причала,
И паруса истлели, как листва,
Но та звезда, что некогда сияла,
Всё так же шепчет тайные слова.

Я видел берег, где жирафы бродят,
Где баобабы тянутся к луне,
Где племена загадочные водят
Свой хоровод при жертвенном огне.

Но я искал не золото и славу,
Не пряности далёких островов —
Я шёл туда, где обретают право
На тишину меж вечных берегов.

Мне говорили: «Брось, безумец бледный,
Твой путь ведёт в пустыню и во тьму!»
Но разве тот, кто слышал голос медный
Трубы небесной, внемлет ли кому?

Я пересёк экватор и тропики,
Я пил из рек, чьих не найдёшь на картах,
Я слышал незнакомых птиц музыку
И спал на львиных выжженных плацдармах.

Когда пустыня Сахара дышала
Мне в лоб своим раскалённым песком,
Душа моя, как прежде, не устала
И не просила ни о чём.

Теперь я стар. Мой панцирь ржав и тесен.
Но я стою на палубе пустой
И слышу гул неведомых чудесных
Миров, что ждут за тёмною чертой.

И если спросят — что принёс ты, странник,
Из тех земель, где пламенеет юг? —
Я подниму свой выцветший штандарт
И улыбнусь: я был там. Это вдруг

Важнее всех сокровищ Эльдорадо,
Важнее всех алмазов и корон.
Тому, кто шёл, — иной награды не надо.
Я конквистадор. Я — последний конквистадор.