Лента контента

Я не помню, как спустился с холма. Помню только: коленки дрожат, и во рту железо. Будто пожевал старый пятак. Внизу, у вездехода, меня ждал Барбридж — то, что от него осталось, — и спросил одно слово: «Сбылось?». Я ответил: «Не знаю». Это была чистая правда.

Прошло года полтора. Я живу. Тоже своего рода чудо.

Гута со мной не живет. Не ушла, нет. Просто — как бы сказать — мы теперь в одной квартире и в разных мирах. Она утром встает, ставит кофе, идет на работу — устроилась в библиотеку Института, на полставки, — а я сижу у окна и смотрю во двор, где играет Мартышка.

Мартышка играет.

Вот, собственно, главное.

Она играет, как нормальный ребенок. Она прыгает через скакалку, кричит другим детям: «Эй, Сашка, стой, я водю!», она ест мороженое и роняет его на пыльное платье, и Гута его стирает, и в этот момент я вижу Гутино лицо — счастливое, тихое, как у человека, которого долго мочили под холодным дождем, а потом наконец впустили в теплую комнату.

И все было бы хорошо. Сталкер.

Если бы не одна вещь.

Мартышка иногда — не часто, раз в месяц — подходит ко мне и говорит:

— Папа.

— Да, — говорю.

— Папа, тот человек опять приходил.

И смотрит на меня снизу вверх своими темными, серьезными глазами, в которых нет ничего нечеловеческого. Обыкновенные глаза семилетней девочки, чуть усталые.

— Какой человек, малыш?

— Длинный. У окна стоит. Когда ты спишь.

Я сглатываю.

— Это сон, малыш. Тебе приснилось.

— Нет, папа. Он улыбается. И говорит — «передай папе спасибо».

Все. Дальше она уходит. Идет в свою комнату, садится на пол и складывает кубики — у нее их штук, наверное, четыреста, я ей покупаю, потому что только за кубиками она перестает смотреть в окно.

Я сначала пил. Потом перестал.

Знаешь, почему перестал? Не из-за Гуты. Не из-за Мартышки даже. Из-за того, что однажды утром, после очередного запоя — мерзкого, как только мои запои бывают, — я пошел к раковине умыться, поднял голову — и в зеркале увидел не свое лицо. То есть мое, конечно. Глаза мои, нос мой, шрам над губой — мой, вот этот, еще с восемнадцати лет. Но какое-то секунду — может, две — лицо в зеркале улыбалось. А я не улыбался.

С тех пор я не пью.

К Зоне я не подхожу. Слышите, никто? Не подхожу. И ребятам не советую. Бочка ходил в прошлом году — не вернулся. Костлявый Фил вернулся, но без памяти, без речи и без правой половины тела.

А Шар по-прежнему лежит в Карьере.

Два раза — точно знаю — туда лазили какие-то французы. Один раз — англичане. И еще раз — какие-то совсем уж темные ребята. Никто из них не вышел. Шар, видимо, переборчивый стал. Или насытился. Или, может, ждет чего-то такого, чего у этих новых ходоков нет.

А у меня было.

Вот в чем фокус, понимаешь?

У меня — было.

Я долго думал, что я тогда сказал. Не помню до сих пор — потому что, как я стоял на коленях перед этим золотым шаром, у меня в голове крутилась всякая дрянь, ошметки, обрывки, лица. И из этого месива вырвалось наружу — что? Какие-то слова. Какое-то желание. Я их не помню.

Но одно я знаю точно. Я просил счастья — для всех, даром, и пусть никто не уйдет обиженным. Это я повторял за Мертвяком, в его последние секунды, потому что больше повторять было не за чем. Это его слова, не мои.

И я думаю иногда: а что, если оно — это золотое, кругленькое, инопланетное — приняло заявку буквально? Что, если оно сейчас — медленно, по полчаса в сутки, по миллиметру в год — раздает это самое счастье? Не оптом. В розницу. По кусочку. И потому Гута снова улыбается, и потому Мартышка играет в скакалку?

А длинный человек у окна — это просто посыльный. Курьер. И говорит он спасибо не мне. Спасибо он передает от тех, до кого этот ползущий миллиметр уже дошел. А Костлявый Фил и Бочка — это те, кому не положено по очереди.

Глупо? Глупо, конечно. Я понимаю, что глупо. Я был ходоком, я не философ. Не мое это дело — судить, как устроен Шар. Может, он просто кусок их инопланетного мусора. Окурок, который они уронили на пикнике.

Но вот сижу. Смотрю в окно. Гута внизу выбивает половики — звук такой, домашний, добрый. Мартышка скачет на одной ножке. И впервые за всю мою сталкерскую жизнь я думаю не о том, как пройти, а о том, как остаться.

Это, в общем-то, все, что я хотел записать. Тетрадь спрячу. Мартышка, когда вырастет, пускай прочтет. Если, конечно, Шар к тому времени не передумает.

Золотой Шар не ответил. То есть Рэдрик потом — через годы, через бесконечные разговоры с Ричардом Нунаном, через допросы в Институте, через трёх психиатров и одного священника — говорил, что Шар ответил. Но врал. Или не врал. Он и сам не знал.

Вот что случилось: он упал.

Просто. Ноги подогнулись, и он упал — мордой в горячую, парящую землю. Зона воняла. Всегда воняла: кислятиной, горелой резиной, чем-то ещё — Рэдрик за двенадцать лет так и не подобрал слова. Запах был как человек, которого видишь каждый день и не можешь описать. Ну, такой. Обычный. Зонный.

Он лежал.

Лежал, и в голове было пусто. Не как в комнате, из которой вынесли мебель, — нет, пустота была другая: как в карьере, из которого выбрали всю породу. Он кричал — «счастье для всех, даром» — и голос его улетел вверх, к этому рыжему, неправильному небу над Зоной, и пропал. Может, долетел. Может, не долетел. Может — а Рэдрик до этой мысли добирался потом, ночью, на больничной койке, в три часа, когда мысли лезут такие, какие днём не подпускаешь и на километр — может, Шару было наплевать.

Ладно.

Он поднялся. Колени болели, руки тряслись. Стервятник, которого он поставил перед собой (Артур, Артур, мальчишка, щенок — Рэдрик сглотнул), — стервятник лежал в «мясорубке», и Рэдрик заставил себя не смотреть. Он умел не смотреть. Этому Зона учит первому: не смотри на то, от чего не можешь отвернуться — переступи.

Он переступил.

Обратная дорога заняла — сколько? Час. Три часа. Восемь. Он не помнил. Зона выпускала его; он шёл по тем же меткам, по тем же ориентирам, которые Барбридж — сука старая, одноногая сука — выжег ему в память, и Зона расступалась. Как будто устала. Как будто получила что-то и теперь — сытая, ленивая — позволяла ему уйти.

А может, она всегда так.

Нунан ждал у периметра. Рэдрик увидел его — серый костюм, сигарета, лицо такое, будто три дня не спал (наверное, три дня и не спал), — и что-то внутри дёрнулось, какой-то клапан, которого он не знал, который держал всё время, пока он шёл по Зоне. Дёрнулось — и отпустило.

— Рэд? — сказал Нунан.

Рэдрик открыл рот. Закрыл. Открыл снова.

— Пиво есть?

Нунан не стал спрашивать. Вот за что Рэдрик его — ну, не любил, какая к чёрту любовь, но ценил: не спрашивал, когда не надо. Достал фляжку. Не пиво — виски. Рэдрик хлебнул. Виски был паршивый, обжёг горло, и это было — нормально. Нормально. Ощущение. Горло болит, глаза щиплет, ноги гудят. Нормально, Шухарт. Ты живой.

— Артур? — спросил Нунан.

Рэдрик не ответил.

Нунан кивнул. Не стал уточнять. Сунул фляжку обратно в карман, щёлкнул зажигалкой, прикурил. Руки у него тоже дрожали, заметил Рэдрик. Ну надо же. Нунан — и дрожит. Мир перевернулся.

...

Три недели спустя Рэдрик сидел в баре «Боржч» (хозяин, эмигрант из Одессы, настаивал на букве «ж» и дрался с каждым, кто пытался её убрать) и пил. Не виски. Не пиво. Что-то мутное, дешёвое, со вкусом жжёного сахара — Эрнест, бармен, называл это «самогон», хотя какой это самогон, — химия, подкрашенная патока, дрянь. Но дрянь работала: после третьего стакана мир делался мягче. После пятого — почти терпимым.

Гута приходила. Каждый день приходила, стояла в дверях, смотрела. Не заходила. Ждала. Рэдрик знал, что она ждёт, — и что-то внутри скрёбло, скрёбло, как мышь в стене, которую слышишь ночью и не можешь достать. Он не мог ей сказать. Что? Что он поставил мальчишку — живого, двадцатитрёхлетнего мальчишку — перед «мясорубкой» и позволил Зоне его сожрать? Что он кричал Золотому Шару про счастье — а Шар (если это был Шар, а не просто яркое пятно, которое Зона подсунула, потому что Зона всегда подсовывает то, что ты хочешь увидеть) — Шар промолчал?

Нет. Не промолчал.

Вот что не давало Рэдрику покоя. Вот что поднимало его в три часа ночи и гнало к окну — стоять, курить, смотреть на оранжевое зарево над Зоной. Шар — ответил. Но ответил не так, как Рэдрик ожидал. Не вспышкой. Не громом. Не чудом. А — тишиной. Такой тишиной, которая бывает, когда задаёшь вопрос, а собеседник смотрит на тебя и молчит, и ты понимаешь, что он услышал, и что ответ — в самом молчании.

Или не в нём.

Стервятники в Хармонте не перевелись. Зона продолжала выплёвывать хабар — «чёрные брызги», «пустышки», «батарейки», — как раньше. Институт продолжал собирать, изучать, классифицировать. Жизнь продолжалась — так, как будто Рэдрик Шухарт не стоял на коленях перед Золотым Шаром и не просил счастья для всех. Мир не изменился. Ни на грамм.

Или изменился?

Рэдрик замечал. Не сразу — потом, через месяц, через два. Мелочи. Хармонтская газета написала, что уровень преступности за квартал снизился на тринадцать процентов. Мелочь? Мелочь. На Мэйн-стрит открылся детский сад — первый за восемь лет. Совпадение? Вероятно. Эрнест в «Борже» вдруг перестал разбавлять — Рэдрик заметил по вкусу: чище стало, честнее. Глупость, конечно. Бармен — и совесть. Смешно.

Но.

Гута однажды пришла и села рядом. Просто села — не на стул напротив, а рядом, на край скамьи, и молчала, и Рэдрик молчал, и это молчание было — другое. Не пустое. Не мёртвое. А такое, в котором что-то росло. Медленно. Как трава через асфальт — тупо, бессмысленно, невозможно, но росло.

— Рэд, — сказала она.

Он посмотрел на неё. На руки — потрескавшиеся, красные от стирки. На лицо — усталое, тридцатилетнее, красивое. Красивое? Да. Он забыл. Он как-то умудрился забыть за эти недели, что она красивая, — а она была. Не так, как в кино. По-настоящему. Так, что хочется не целовать — а просто смотреть. Долго. Пока глаза не устанут.

— Обезьянка скучает, — сказала Гута.

Обезьянка. Мартышка. Дочка. Рэдрик стиснул зубы. Мартышка — его дочь, которую Зона пометила, как метит всех детей сталкеров, — Мартышка, которая не разговаривает, не смеётся, сидит в углу и смотрит своими жёлтыми глазами...

— Она сегодня улыбнулась, — сказала Гута.

Рэдрик замер.

— Что?

— Улыбнулась. Утром. Я дала ей кашу, и она... Рэд, она улыбнулась. И сказала — «ма».

Тишина.

Мир не изменился. Ни на грамм.

Или — на один грамм. На один тяжёлый, невозможный, золотой грамм.

Рэдрик встал. Ноги держали. Руки не тряслись — впервые за три недели. Он посмотрел на Гуту, потом на дверь, потом — на оранжевое зарево за окном, там, где Зона. Зона молчала. Шар молчал. Весь проклятый мир молчал — и в этом молчании, если прислушаться, если перестать орать и наконец прислушаться, — в этом молчании было что-то. Не ответ. Не обещание. Что-то меньше ответа и больше обещания. Что-то такое, ради чего можно встать утром. Пойти. Жить.

— Идём домой, — сказал Рэдрик.

И они пошли.