Лента контента

Остап Бендер не умер.

Это следует признать с той прямотой, с какой признают смену времен года или повышение цен на сливочное масло. Горло великого комбинатора было перерезано — это бесспорный медицинский факт, — но перерезано бритвой Изнуренкова, а Изнуренков, как известно всему Старгороду, ничего довести до конца не мог. Даже бритву свою он точил через раз и не до конца. Лезвие скользнуло по коже, оставив впечатляющую, но совершенно безопасную царапину, обильно залитую кровью.

Впрочем, Остап этого еще не знал. Он лежал на полу и был уверен, что умирает. Умирать оказалось скучно. Потолок белый. Пятно в углу — похоже на Индию. Или на кепку. Кепку жалко, хорошая была кепка.

— Киса, — прохрипел Остап.

Ипполит Матвеевич не ответил. Он ушел. Собственно, он убежал еще минуту назад, но это частности.

Остап полежал еще. Помирать расхотелось. Он потрогал шею. Мокро. Красно. Больно, но терпимо — в Таганской тюрьме бывало хуже. Он сел. Комната качнулась, но устояла. Он встал. Мир не рухнул. Из зеркала на него глянул бледный молодой человек с царапиной на горле и выражением глубокого философского потрясения на лице.

— Так, — сказал Остап зеркалу. — Лед тронулся, господа присяжные заседатели. Опять.

Он вышел на улицу. Москва жила своей обычной жизнью. Трамвай звенел. Дворник мел. Где-то далеко строили что-то светлое и прекрасное — вероятно, еще один клуб железнодорожников. Построенный на его — ЕГО! — бриллианты.

Остап прислонился к фонарному столбу и произвел в уме подсчет.

Итого: ноль рублей, ноль копеек, одна царапина, один бывший компаньон-убийца где-то в бегах и полное отсутствие перспектив.

Знакомая ситуация.

— Командовать парадом буду я, — сказал Остап фонарному столбу.

Столб промолчал. Из-за столба вышел кот — здоровенный, рыжий, наглый — и посмотрел на Остапа с тем выражением, которое бывает только у московских котов и начальников жилищных контор.

— Вот именно, — согласился Остап. — Именно так.

***

Первый день новой жизни великого комбинатора начался с завтрака. Завтрак великий комбинатор украл. Не то чтобы украл — скорее реквизировал. Бублик с лотка на Мясницкой. Торговка, толстая женщина в платке, даже не заметила. Или заметила, но решила не связываться: Остап в этом состоянии — бледный, с перебинтованным горлом (бинт он раздобыл в подворотне, отобрав у дворника, лечившего ногу), с горящими черными глазами — производил впечатление человека, которому нечего терять.

Второй бублик он купил. Денег не было, но было красноречие, которое не могла остановить даже бритва Изнуренкова.

— Мадам, — сказал Остап, — я представитель Наркомздрава. Мы проводим проверку бубличных изделий на предмет соответствия нормам социалистического питания. Мне необходимо изъять один экземпляр для лабораторного анализа.

Торговка отдала бублик и два яблока. На всякий случай.

***

К полудню Остап обзавелся планом. План был прост, как все великие планы. Впрочем, прост он был только для великого комбинатора; любой другой человек, услышав его, покрутил бы пальцем у виска, что, собственно, и делала половина населения Советского Союза при встрече с Остапом, а вторая половина просто не успевала.

Москва переполнена учреждениями. Учреждения переполнены стульями. Стулья — нет. Стулья ничем не переполнены. С бриллиантами покончено.

Остап шел по Тверской и думал. Мысли проносились в его голове со скоростью московского трамвая, то есть хаотично, с остановками и пересадками, но неуклонно двигаясь в каком-то, одному им понятном направлении.

Мимо прошел человек с портфелем. Портфель был новый, кожаный, блестящий — из тех портфелей, которые носят люди, убежденные, что мир делится на тех, у кого есть портфель, и тех, у кого нет. Человек шел уверенно. Человек шел в учреждение. Человек был винтиком, шестеренкой, болтом — но болтом хромированным, с портфелем.

Остап проводил его взглядом.

— Нет, — сказал он себе. — Не стулья. Портфели.

Эта мысль была столь величественна, что Остап остановился посреди тротуара, и прохожий, налетевший на него сзади, выругался и обошел стороной.

— Портфели! — повторил Остап. — Четыреста портфелей. В каждом учреждении — по двадцать портфелей. В Москве — двадцать учреждений на каждый квадратный аршин. Это... это золотое дно.

Что именно он собирался делать с портфелями, великий комбинатор еще не знал. Но это его не смущало. Детали — удел Воробьяниновых. Концепция — удел Бендеров.

***

Вечером того же дня, сидя на скамейке Чистопрудного бульвара (шарф на шее — одолженный у пьяного, заснувшего двумя скамейками левее), Остап вычертил на газетном клочке генеральный план. План содержал следующие пункты:

1. Основать контору.
2. Контора должна производить впечатление.
3. Впечатление должно производить деньги.
4. Деньги должны производить свободу.
5. Свобода... тут Остап задумался. Свобода, собственно, нужна была ему для того, чтобы основать контору. Круг замкнулся.

— Ладно, — сказал Остап, — пятый пункт потом.

Он откинулся на спинку скамейки. Москва вечерняя гудела, шаркала, позвякивала трамваями, несла мимо него бесконечную реку людей — спешащих, усталых, озабоченных, веселых, пьяных, трезвых и промежуточных. Каждый из них нес в кармане рубль. Или два. Или ни одного — но это уже проблемы статистики, а не великого комбинатора.

Теплый ветер тянул с пруда. Пахло тиной и городом. Где-то играл граммофон — что-то залихватское, цыганское, совершенно не советское. Остап закрыл глаза.

Он думал о бриллиантах мадам Петуховой. Сто пятьдесят тысяч рублей. Нет — сто пятьдесят тысяч рублей, превращенных в клуб железнодорожников. Он представил себе эти бриллианты — каждый размером с ноготь, каждый стоимостью в небольшой дом, — аккуратно вынутые из стула неизвестным энтузиастом и сданные государству. Государство поблагодарило энтузиаста грамотой. Грамота, вероятно, висела теперь в том самом клубе, в рамочке.

— Грамота, — произнес Остап. Слово было мерзким на вкус.

Он открыл глаза. Кот — опять кот; тот же рыжий или другой, поди разбери московских котов — сидел у его ног и смотрел снизу вверх.

— Знаешь что, — сказал ему Остап, — ты единственное честное существо в этом городе. Ты не делаешь вид, что работаешь. Ты просто сидишь и ждешь, когда тебе перепадет рыба. В этом есть величие.

Кот моргнул.

— Договорились, — сказал Остап и встал.

Он поправил шарф. Расправил плечи. Одернул пиджак — помятый, испачканный, но все еще державший фасон, как держит фасон только одежда, побывавшая на великом комбинаторе.

Завтра он начнет.

Завтра Москва узнает, что Остап Бендер жив. Это известие, конечно, не попадет в газеты. Не попадет оно и в милицейские сводки — Остап знал четыреста сравнительно честных способов отъема денег, и ни один из них не подпадал ни под одну статью уголовного кодекса. Вернее, подпадал, но как-то боком, нехотя, и ни один следователь не мог сформулировать обвинение так, чтобы оно звучало убедительно.

— Заседание продолжается, — объявил Остап Москве.

Москва не расслышала. Она была занята. Она строила социализм, ломала церкви, расширяла трамвайные пути и варила щи. Ей было не до великого комбинатора.

Но это — временно.

Остап шел по бульвару. Шел бодро, как может идти только человек, которого зарезали прошлой ночью. Фонари зажигались один за другим, словно город выстраивал ему почетный караул. Впереди лежала Москва — огромная, нелепая, шумная, абсурдная.

Его Москва.

— А что, Бегемот, — произнёс Коровьев, поправляя треснувшее пенсне и с любопытством озираясь по сторонам, — не желаешь ли ты осмотреть сие подземное чудо советской инженерии? Говорят, мрамор везли аж из Грузии!

Огромный чёрный кот, сидевший на задних лапах подле турникета станции «Кропоткинская», презрительно фыркнул и достал из-за пазухи — откуда у кота пазуха, спросите вы, но не задавайте глупых вопросов — помятый червонец.

— Фагот, душа моя, — промурлыкал кот, — я, между прочим, культурный кот. Я и без твоих приглашений собирался осмотреть метрополитен. Говорят, там люстры хрустальные!

— Граждане! — раздался за их спинами визгливый женский голос. — Граждане, что это за безобразие? Кот! Кот в метро! С деньгами!

Коровьев обернулся и расплылся в сладчайшей улыбке, от которой у контролёрши, дородной женщины в синей форме, мгновенно задёргался левый глаз.

— Мадам, — проворковал он, — вы, очевидно, обозналась. Это не кот. Это — тьфу, прости господи! — это заслуженный артист Воронежской филармонии товарищ Бегемотов. Он в гриме. Готовится к роли кота учёного в новой постановке по Пушкину.

— Врёте! — не унималась контролёрша. — Какой артист? У него усы!

— А у артиста Качалова тоже усы, — резонно возразил Коровьев. — И что же, Качалову в метро нельзя?

Пока контролёрша переваривала этот сокрушительный аргумент, Бегемот галантно приподнял несуществующую шляпу и прошмыгнул через турникет. Коровьев последовал за ним, причём турникет почему-то издал звук расстроенной балалайки.

— Стойте! — опомнилась контролёрша. — У вас же билета нет! Товарищ милиционер!

Но товарищ милиционер, стоявший у колонны, в этот момент почему-то крепко спал, прислонившись к мрамору и даже слегка похрапывая.

— Какая прелесть! — восхитился Бегемот, спускаясь по эскалатору и с наслаждением перебирая лапами по движущимся перилам. — Фагот, а если я сяду на эту штуку и поеду вверх, пока все едут вниз? Будет скандал?

— Непременно будет, — кивнул Коровьев. — Только умоляю, потерпи до «Охотного Ряда». Там публика интереснее.

Они сошли с эскалатора на станции, и Бегемот замер в искреннем восхищении. Своды станции, облицованные светлым мрамором, сияли в свете бронзовых люстр. Кот задрал голову и долго смотрел вверх.

— Знаешь, Фагот, — задумчиво произнёс он, — я был в подземельях инквизиции. Был в римских катакомбах. Был даже в одном месте, о котором приличному коту вспоминать неловко. Но такой красоты под землёй не видел нигде.

— Ты расчувствовался, — хихикнул Коровьев.

— Я? — оскорбился Бегемот. — Я — боевой кот! Я в Испании служил при дворе! Я...

Договорить ему не удалось, потому что из тоннеля с рёвом вылетел поезд. Бегемот отпрыгнул от края платформы и зашипел.

— Предупреждать надо! — возмутился он. — Что за манера — налетать из темноты на мирных граждан!

— Это поезд, душа моя, — терпеливо объяснил Коровьев. — На нём ездят.

— Я знаю, что такое поезд! — фыркнул Бегемот. — Я просто не ожидал его здесь встретить. В подземелье. Это противоестественно.

Двери вагона раскрылись, и наша странная парочка вошла внутрь. Пассажиры — человек десять — синхронно повернули головы. Женщина в цветастом платке прижала к груди авоську. Мужчина в кепке отложил газету «Правда». Студент с книгой забыл перевернуть страницу.

— Добрый вечер, товарищи! — радостно провозгласил Бегемот и уселся на свободное место, положив лапу на лапу. — Не подскажете, как доехать до Елисеевского гастронома? Мне срочно нужна севрюга.

В вагоне повисла тишина. Потом женщина в платке мелко перекрестилась — вернее, попыталась перекреститься, но на полпути спохватилась и сделала вид, что поправляет волосы.

— Вы что это, гражданка? — строго спросил Коровьев. — Религиозные предрассудки? В метрополитене имени товарища Кагановича? Стыдно!

— Я... я... — залепетала женщина. — Я думала, у меня жар. Мерещится.

— Ничего вам не мерещится, — успокоил её Бегемот. — Я самый настоящий. Хотите — потрогайте.

Женщина шарахнулась к противоположной двери.

— Нервные какие пошли, — вздохнул кот. — Фагот, а где выходить-то?

— На следующей, — отозвался Коровьев, который уже успел завязать беседу со студентом. — Молодой человек, а вы случайно не литератор? Нет? Жаль. У меня к литераторам особое отношение. Деловое.

Поезд остановился, и они вышли на станции «Охотный Ряд». Здесь было людно — час пик. Москвичи спешили с работы, толкались, ругались, извинялись.

— А вот это мне нравится! — заявил Бегемот. — Суета! Движение! Жизнь! Фагот, давай устроим концерт?

— Какой концерт?

— Музыкальный. Я буду петь, ты — аккомпанировать. На примусе.

— На примусе играть затруднительно, — возразил Коровьев. — Он шипит.

— Тем лучше! Модернизм! Авангард! Публика любит авангард.

Но не успел Бегемот развить свою идею, как к ним подошёл милиционер — не тот, что спал у турникета, а другой, бодрый и подозрительный.

— Граждане, — сказал он, — предъявите документы.

Коровьев полез в карман и извлёк оттуда бумагу размером с простыню.

— Пожалуйста, товарищ начальник. Командировочное удостоверение. Мы из Воронежа. Филармония. Гастроли.

Милиционер взял бумагу и уставился в неё. Глаза его медленно расширялись.

— Тут написано... — пробормотал он, — тут написано, что вы... консультант при особом отделе...

— Какой особый отдел? — удивился Коровьев, заглядывая в документ. — Ах это! Не обращайте внимания. Опечатка. Наборщик в типографии был пьян.

— А кот?

— Это не кот. Это заслуженный артист товарищ Бегемотов.

— В костюме кота?

— Грим, — терпеливо пояснил Коровьев. — Современный реалистический грим. По системе Станиславского.

Милиционер снял фуражку и вытер лоб.

— Граждане, — сказал он, — я на службе двадцать лет. Я видел всякое. Но кота, который ходит на задних лапах и требует севрюгу, я ещё не видел.

— Значит, плохо смотрели, — обиделся Бегемот. — Я, к вашему сведению, личность известная. Меня в Киеве знают, в Харькове знают, в Одессе — особенно знают! А вы — «не видел»!

— Я вас задерживаю, — решился милиционер. — До выяснения.

— Это произвол! — взвизгнул Коровьев. — Это нарушение социалистической законности! Мы будем жаловаться в ЦК! В Совнарком! Лично товарищу Ягоде!

При упоминании последнего имени милиционер заметно побледнел.

— Т-товарищу Ягоде?

— А как же! — Коровьев приосанился. — Геннадий Генрихович — наш большой друг. Мы с ним третьего дня чай пили. С вареньем. Он ещё нашему коту ухо чесал.

Бегемот подтверждающе кивнул.

Милиционер отступил на шаг.

— Проходите, граждане. Извините за беспокойство. Бдительность, сами понимаете.

— Понимаем! — просиял Коровьев. — Бдительность — наше всё! Враг не дремлет! Особенно в метро!

Они двинулись к выходу, но на полпути Бегемот остановился.

— Фагот, — шёпотом сказал он, — а давай прокатимся ещё? Мне понравилось.

— На здоровье, — кивнул Коровьев. — Только сначала севрюга.

— Это святое, — согласился кот. — Севрюга — это святое.

И они исчезли в толпе москвичей, спешащих по своим вечерним делам. А милиционер ещё долго стоял на платформе и смотрел им вслед, пытаясь понять, что же он только что видел. Но так и не понял. Да и кто бы понял?

Люстры сияли. Поезда грохотали. Москва жила своей жизнью — торопливой, суетной, немного безумной. И где-то в этой жизни бродили двое — длинный субъект в клетчатом пиджаке и огромный чёрный кот, — и искали севрюгу.

Севрюгу они, кстати, нашли. Но это уже совсем другая история.