Лента контента

Есть писатели, о которых говорят в университетах. И есть Богумил Грабал — о нём говорят в пивных. Разница принципиальная. 112 лет назад, 28 марта 1914 года, в маленьком Жиденице под Брно родился человек, который умудрился получить всё сразу: мировую славу, цензурный запрет коммунистического режима, армию преданных читателей и — вишенка на торте — личное приглашение выпить пива с президентом Соединённых Штатов.

Притом, что значительную часть жизни он провёл в рабочих спецовках.

Биография Грабала — это, честно говоря, список профессий, от которого голова идёт кругом. Юрист по образованию (окончил Пражский университет в 1946-м, когда ему уже было тридцать два), он так ни дня и не проработал по специальности. Зато успел побывать грузчиком на железнодорожной станции, страховым агентом, разнорабочим на сталелитейном заводе в Кладно и — самая кафкианская из всех его должностей — прессовщиком макулатуры в пражском утильсырье. Стоял у гидравлического пресса и давил в кубики старые книги. Тысячами. В день. Годами.

Вот это, кстати, деталь, от которой у любого книжного человека что-то дёргается в груди — как рыба на крючке. Потому что именно из этого опыта выросла его главная книга.

«Слишком громкое одиночество» — написано примерно в 1976 году, переписывалось чуть ли не три десятилетия, опубликовано легально с огромным опозданием. Роман о человеке по имени Ганта, который тридцать пять лет давит макулатуру под землёй, спасая из потока книг самое ценное — Гёте, Лао-цзы, Кафку — и обкладывая ими прессованные тюки. Он пьёт. Он читает. Он думает. Текст льётся одним непрерывным потоком, предложения тянутся по полстраницы, и к концу понимаешь: это не роман о мусоре. Это роман о том, что настоящая культура всегда живёт под землёй и всегда под угрозой уничтожения. Чехи это понимали без объяснений — им объяснять было незачем.

Коммунистическая цензура — она же «нормализация», смешное слово для обозначения очень несмешного — объявила Грабала персоной нон грата после 1968 года. «Пражская весна» кончилась советскими танками; литература, которая не пела осанну партии, уходила в самиздат. Грабал писал в стол. Или — что хуже для властей — передавал рукописи читателям по цепочке, через знакомых, на пишущей машинке, в двенадцати экземплярах под копирку. Его читали на кухнях, прятали под матрасами, переписывали от руки. Это, если вдуматься, единственный правильный способ читать литературу — когда за книгу можно получить по шапке.

«Поезда под особым наблюдением» вышли раньше, в 1965-м, когда была ещё оттепель. Небольшая повесть о юном диспетчере на провинциальной станции в годы нацистской оккупации — о взрослении, о сексе (очень прямо, по тем временам очень прямо), о маленьком акте сопротивления. Режиссёр Иржи Менцель снял по ней фильм; в 1968-м картина взяла «Оскар» за лучший иностранный. Грабал стал знаменит. Потом пришли танки, и он снова стал запрещён. Жизнь такая.

«Я обслуживал английского короля» — ещё один шедевр, написанный в начале 1970-х. Официантик Дитье, начинающий с самого низа пражских ресторанов и мечтающий стать миллионером, — история восхождения и краха, пропитанная таким тихим сарказмом, что порой не сразу понимаешь: тебя только что укусили. Грабал умел так. Улыбаясь, со стаканом пива в руке.

О пиве — отдельно.

«У Золотого Тигра» — легендарная пивная в Старом городе Праги, где Грабал пил ежедневно десятилетиями. Буквально. Там было его место. Там он разговаривал, слушал, наблюдал; там собирал истории, которые расцветали потом в его прозе — маленькие, нелепые, смешные и страшные одновременно. В 1994 году в Прагу приехал Билл Клинтон, выразив желание встретиться с Гавелом неформально. Гавел привёл его в «Золотой Тигр». Туда, где сидел Грабал. Так и получилось, что восьмидесятилетний чешский писатель и американский президент выпили пиво за одним столом. Фотографии есть. Клинтон на них выглядит слегка растерянным — подозреваю, Грабал что-нибудь рассказывал.

Он умел рассказывать. Вся его проза — это, в сущности, устная речь, перелитая на бумагу. Длинные, разветвлённые, захлёбывающиеся предложения — как человек говорит, когда ему есть что сказать и он боится, что его перебьют. Критики называли это «пабитором» — специфической чешской балагурной прозой, идущей от бара, от табачного дыма, от третьей кружки. Грабал возвёл пабитор в искусство. Да нет — в философию.

3 февраля 1997 года он выпал из окна пятого этажа пражской больницы Буловка. Официальная версия: кормил голубей и потерял равновесие. Ему было восемьдесят два года. Многие не верят в случайность; точных ответов нет. Есть только образ: старик у окна, птицы, февральское небо над Прагой. И тишина после.

Странно, что Нобелевскую премию он так и не получил. Номинировали. Несколько раз. Обошли — Нобелевский комитет вообще странная организация с непрозрачной логикой. Это несправедливо; но, возможно, Грабалу было бы всё равно. Он пил пиво в «Золотом Тигре», писал книги, которые давили в кубики и при этом читали из-под полы, разговаривал с людьми и слушал их истории. Для некоторых это важнее премии. Или — скажем честно — нет. Премия бы не помешала.

112 лет. Читайте Грабала.