Лента контента

Есть писатели, о которых говорят в университетах. И есть Богумил Грабал — о нём говорят в пивных. Разница принципиальная. 112 лет назад, 28 марта 1914 года, в маленьком Жиденице под Брно родился человек, который умудрился получить всё сразу: мировую славу, цензурный запрет коммунистического режима, армию преданных читателей и — вишенка на торте — личное приглашение выпить пива с президентом Соединённых Штатов.

Притом, что значительную часть жизни он провёл в рабочих спецовках.

Биография Грабала — это, честно говоря, список профессий, от которого голова идёт кругом. Юрист по образованию (окончил Пражский университет в 1946-м, когда ему уже было тридцать два), он так ни дня и не проработал по специальности. Зато успел побывать грузчиком на железнодорожной станции, страховым агентом, разнорабочим на сталелитейном заводе в Кладно и — самая кафкианская из всех его должностей — прессовщиком макулатуры в пражском утильсырье. Стоял у гидравлического пресса и давил в кубики старые книги. Тысячами. В день. Годами.

Вот это, кстати, деталь, от которой у любого книжного человека что-то дёргается в груди — как рыба на крючке. Потому что именно из этого опыта выросла его главная книга.

«Слишком громкое одиночество» — написано примерно в 1976 году, переписывалось чуть ли не три десятилетия, опубликовано легально с огромным опозданием. Роман о человеке по имени Ганта, который тридцать пять лет давит макулатуру под землёй, спасая из потока книг самое ценное — Гёте, Лао-цзы, Кафку — и обкладывая ими прессованные тюки. Он пьёт. Он читает. Он думает. Текст льётся одним непрерывным потоком, предложения тянутся по полстраницы, и к концу понимаешь: это не роман о мусоре. Это роман о том, что настоящая культура всегда живёт под землёй и всегда под угрозой уничтожения. Чехи это понимали без объяснений — им объяснять было незачем.

Коммунистическая цензура — она же «нормализация», смешное слово для обозначения очень несмешного — объявила Грабала персоной нон грата после 1968 года. «Пражская весна» кончилась советскими танками; литература, которая не пела осанну партии, уходила в самиздат. Грабал писал в стол. Или — что хуже для властей — передавал рукописи читателям по цепочке, через знакомых, на пишущей машинке, в двенадцати экземплярах под копирку. Его читали на кухнях, прятали под матрасами, переписывали от руки. Это, если вдуматься, единственный правильный способ читать литературу — когда за книгу можно получить по шапке.

«Поезда под особым наблюдением» вышли раньше, в 1965-м, когда была ещё оттепель. Небольшая повесть о юном диспетчере на провинциальной станции в годы нацистской оккупации — о взрослении, о сексе (очень прямо, по тем временам очень прямо), о маленьком акте сопротивления. Режиссёр Иржи Менцель снял по ней фильм; в 1968-м картина взяла «Оскар» за лучший иностранный. Грабал стал знаменит. Потом пришли танки, и он снова стал запрещён. Жизнь такая.

«Я обслуживал английского короля» — ещё один шедевр, написанный в начале 1970-х. Официантик Дитье, начинающий с самого низа пражских ресторанов и мечтающий стать миллионером, — история восхождения и краха, пропитанная таким тихим сарказмом, что порой не сразу понимаешь: тебя только что укусили. Грабал умел так. Улыбаясь, со стаканом пива в руке.

О пиве — отдельно.

«У Золотого Тигра» — легендарная пивная в Старом городе Праги, где Грабал пил ежедневно десятилетиями. Буквально. Там было его место. Там он разговаривал, слушал, наблюдал; там собирал истории, которые расцветали потом в его прозе — маленькие, нелепые, смешные и страшные одновременно. В 1994 году в Прагу приехал Билл Клинтон, выразив желание встретиться с Гавелом неформально. Гавел привёл его в «Золотой Тигр». Туда, где сидел Грабал. Так и получилось, что восьмидесятилетний чешский писатель и американский президент выпили пиво за одним столом. Фотографии есть. Клинтон на них выглядит слегка растерянным — подозреваю, Грабал что-нибудь рассказывал.

Он умел рассказывать. Вся его проза — это, в сущности, устная речь, перелитая на бумагу. Длинные, разветвлённые, захлёбывающиеся предложения — как человек говорит, когда ему есть что сказать и он боится, что его перебьют. Критики называли это «пабитором» — специфической чешской балагурной прозой, идущей от бара, от табачного дыма, от третьей кружки. Грабал возвёл пабитор в искусство. Да нет — в философию.

3 февраля 1997 года он выпал из окна пятого этажа пражской больницы Буловка. Официальная версия: кормил голубей и потерял равновесие. Ему было восемьдесят два года. Многие не верят в случайность; точных ответов нет. Есть только образ: старик у окна, птицы, февральское небо над Прагой. И тишина после.

Странно, что Нобелевскую премию он так и не получил. Номинировали. Несколько раз. Обошли — Нобелевский комитет вообще странная организация с непрозрачной логикой. Это несправедливо; но, возможно, Грабалу было бы всё равно. Он пил пиво в «Золотом Тигре», писал книги, которые давили в кубики и при этом читали из-под полы, разговаривал с людьми и слушал их истории. Для некоторых это важнее премии. Или — скажем честно — нет. Премия бы не помешала.

112 лет. Читайте Грабала.

112 лет. Дата, которую почти никто в России не отметит — а стоило бы. Богумил Грабал родился 28 марта 1914 года в городке Жиденице под Брно, и если вы ни разу не слышали это имя, то вы просто жили в неправильном книжном пространстве.

Начнём с главного. Грабал — это не тот тип писателя, про которого говорят «классик» и немедленно зевают. Это человек, который в молодости разгружал вагоны, варил сталь, работал железнодорожным обходчиком и продавал страховки крестьянам в деревнях. Потом — тридцать пять лет (ну, или около того; биографы спорят о точных цифрах) — давил книги на прессе на заводе по переработке макулатуры. Физически. Своими руками. Великие труды Гёте, Шиллера, Ницше — под пресс. Ему платили, он давил. Потом шёл домой и писал.

Абсурд? Да. Но именно из этого абсурда вырос роман «Слишком громкое одиночество» — может быть, лучшая книга о любви к литературе из всех, что существуют. Это не метафора. Это почти буквально его биография.

Ханьтя — главный герой — давит книги тридцать пять лет. И всё это время он тайно их читает. Спасает тома, которые считает достойными, засовывает под рубаху, несёт домой. У него дома — горы книг. Он цитирует Гегеля и Лао-цзы, пока пресс сминает в кирпич что-то, что когда-то было словами. «Я нахожусь в ситуации, когда, не желая того, я стал образованным человеком против своей воли, против своего желания.» Грабал написал это о себе. Не о выдуманном Ханьтя — о себе. Вот в чём штука.

Вот что интересно: роман существовал в рукописи с 1976 года, но официально вышел в Чехословакии только в 1989-м. Тринадцать лет — в столе. Потому что режим. Потому что цензура находила в тексте слишком много неудобных мыслей о том, что делают с культурой люди, у которых есть власть и пресс.

Впрочем, у Грабала были и другие, не самые простые отношения с коммунистической властью — сложные, как он сам выражался, когда хотел уклониться от прямого ответа. В 1975 году он подписал «антихартию», осудив Хартию 77. Поступок, за который его до сих пор не могут простить некоторые чешские интеллектуалы. Сам Грабал объяснял это желанием иметь возможность публиковаться. Можно осуждать. Можно понять. Трудно однозначно.

«Поезда под особым наблюдением» — его самая известная книга за пределами Чехии, и это несправедливо, потому что она не лучшая. Хотя — подождите. Фильм Иржи Менцеля по этой повести получил «Оскар» в 1968 году, и это всё объясняет: маленькая история маленького железнодорожного диспетчера во время немецкой оккупации, рассказанная без пафоса, без монументального героизма, с неловкостью и каким-то детским юмором — попала точно в нерв.

Молодой Милош работает на маленькой станции и думает в основном о женщинах и о своём позоре. О войне — во вторую очередь. Грабал умел вот это: взять огромную историческую трагедию и поместить её на задний план, за плечом человека, который смотрит в другую сторону. Результат — парадоксально — страшнее, чем если бы трагедия была крупным планом. Меньше пафоса, больше боли.

«Я обслуживал английского короля» — третий кит. Роман о официанте Дитэ, который мечтает стать миллионером. Карьера от ученика официанта до хозяина отеля — через войну, коллаборационизм, послевоенный коммунизм и конфискацию всего. В финале — свобода. Но какая-то очень пустая, если честно. Грабал вообще не любил счастливые концовки; точнее, он любил концовки, в которых радость и пустота существуют одновременно.

Грабал сам был завсегдатаем пражской пивной «У Золотого тигра» — легендарного заведения, куда в 1994 году Билл Клинтон приезжал выпить пива с Вацлавом Гавелом. Грабал там сидел. Смотрел. Его стиль прозы называли «пабением» — чешское слово без точного русского эквивалента, что-то вроде болтовни старого чудака, который знает больше, чем говорит, и говорит больше, чем нужно. Поток сознания — но не джойсовский — грабаловский: живой, тёплый, слегка пьяноватый. Текст, который ты читаешь и ощущаешь запах хмеля.

Погиб он в феврале 1997 года — упал с пятого этажа больницы. Официально: кормил голубей на подоконнике, потерял равновесие. Грабалу было восемьдесят два года, он страдал от болезней, незадолго до этого потерял жену. Чехи до сих пор спорят — случайность или выбор? Голуби стали национальным символом; на его могиле их изображение. Может, и правда кормил. Или — шагнул. Этого мы уже не узнаем.

112 лет. Читайте Грабала. Хотя бы «Слишком громкое одиночество» — небольшая, на два-три вечера. Книга о человеке, который любил книги настолько, что не смог их спасти. И написал книгу об этом. Круг замкнулся. Красиво.

Сегодня — 112 лет со дня рождения человека, которого в Чехии до сих пор цитируют в пивных так же охотно, как в университетских аудиториях. Богумил Грабал. Имя, которое если и слышали, то краем уха — а зря. Потому что этот пивной завсегдатай из пражского «У Золотого тигра» написал несколько вещей, которые переворачивают голову похлеще иного приключенческого романа.

Тридцать пять лет.

Именно столько лет его alter ego — человек по имени Ганча — бросал книги в гидравлический пресс в полуподвальном пражском складе. Гёте. Гегель. Иногда — Аполлинер. Книги, которые должны были идти в макулатуру, он спасал: прятал в карманах, уносил домой, складывал в башни до потолка своей квартиры, пока не оставалось места и для него самого, — а потом снова шёл на работу и снова нажимал рычаг пресса, который сплющивал слова в брикеты по двадцать кило. Дома у него стояли Кант и Шиллер, извлечённые из-под ножа пресса. Это такая чешская версия любви к литературе: когда тебе нельзя читать — ты хотя бы жалеешь бумагу.

Грабал не выдумал Ганчу. Он сам работал на прессе. Вообще — он работал везде. Страховой агент. Коммивояжёр. Сталелитейщик. Рабочий сцены. Кладовщик. Это не биография писателя — это какой-то производственный роман, только герой при этом читал Лао-цзы в перерыве и записывал байки своих коллег на мятых клочках бумаги. Юридический диплом у него был — куда его, он, собственно, и не применял.

Потом — «Поезда под особым наблюдением».

1965 год, роман про молодого диспетчера Милоша Грмы на захолустной чешской станции во время немецкой оккупации. Казалось бы: война, сопротивление, серьёзные темы. Но нет. Грабал начинает с того, что Милош пытается наложить на себя руки из-за... преждевременного семяизвержения. Вот такая война. Вот такое сопротивление. Годом позже режиссёр Иржи Менцель снял по книге фильм — и в 1968-м, в том самом году, когда советские танки въехали в Прагу, получил «Оскар». Грабал на церемонии не был. Скорее всего, сидел в пивной.

«У Золотого тигра» в Праге — это было его место. Не рабочий кабинет, не гостиная: пивная. Там знали всех и все знали его. В 1994-м туда привели Билла Клинтона — с президентским визитом, с охраной, с официальной делегацией. Клинтон пил чешское пиво. Грабал сидел рядом и был, судя по всему, совершенно невозмутим. Он видел всякое.

Коммунисты его, разумеется, не любили. Ну, то есть сначала — разрешали. Потом — запрещали. Потом снова разрешали, но только если он сам напишет про себя покаянную статью в газете, отречётся от прежних текстов и вообще покажет, что осознал. Он написал. Литературная общественность осудила за коллаборацию. Грабал молчал. Продолжал писать. «Слишком громкое одиночество» ходило в самиздате — машинописные копии, зачитанные до дыр, переданные из рук в руки. Ганча прессовал книги, а книги Грабала копировали вручную. Ирония довольно жёсткая.

Его стиль — это отдельная история. В Чехии для него есть специальное слово: «пабени». Что-то вроде «трепотня», но с любовью. Длинные монологи простых людей — официантов, пьяниц, железнодорожников — которые говорят без остановки, перескакивают с темы на тему, вспоминают соседей, цитируют пословицы и вдруг произносят что-то такое, что застревает в голове на неделю. Никакого особого сюжета. Никаких героев с большой буквы. Просто жизнь — булькает, течёт и время от времени выдаёт что-то такое, от чего подбородок медленно ползёт вниз.

Это было революцией — потому что в те же годы официальная чешская литература занималась совсем другим: строила социализм, воспевала пятилетки, создавала образы положительных рабочих. А Грабал писал про железнодорожника, который мечтает потерять девственность. Про пресс-оператора, который спасает Ницше в кармане телогрейки. Про официанта, который видит голого короля и радуется. Это было как форточка в замурованной стене.

«Я обслуживал английского короля» — роман про маленького официанта Дитью, который мечтает разбогатеть и в итоге разбогатевает. Через сотрудничество с нацистами, через послевоенные конфискации, через тюрьму, через всё подряд. Дитья — человек без особых принципов, зато с чутьём. Не герой и не злодей. Просто живёт. Что в этом смешного? Много чего. Что в этом страшного? Ещё больше.

Переведён на десятки языков. Режиссёры брали его книги и делали из них кино — и кино выходило живым, потому что живым был исходный материал. Иржи Менцель снял по Грабалу несколько фильмов подряд. Его сравнивали с Кафкой, с Гашеком, с кем только не сравнивали. Сам он от сравнений отмахивался: мол, я просто записываю то, что слышу. Может, и так. Только не каждый умеет слышать так, как он.

Про финал Грабала написано по-разному. Официальная версия такая: февраль 1997-го, пятый этаж больницы Буловка, окно, голуби. Кормил птиц с подоконника — и вывалился. Ему было восемьдесят два. Некоторые намекали — не случайность. Сам Грабал когда-то записал, что хотел бы уйти именно так: резко, неожиданно, без долгой прелюдии. Голуби разлетелись. Что ж. Вышло по-написанному.

Сто двенадцать лет — возраст, когда о писателе либо говорят всё, либо почти ничего. Грабал — из второй категории, по крайней мере у нас. А между тем его герои — Ганча с прессом, Дитья с подносом, Милош с поездами — это не чешская экзотика для ценителей артхаусного кино. Это портреты человека, который пытается выжить в истории, не теряя при этом какого-то своего, личного достоинства. Получается криво. Иногда смешно. Иногда — нет. Но всегда — правдиво, с той болезненной точностью, которую невозможно подделать.

Читайте Грабала. Или хотя бы откройте «Слишком громкое одиночество» на любой странице и прочитайте вслух один абзац. Если не зацепит — ну, бывает. Но скорее всего что-то дёрнется в груди — не тревога, не умиление, а что-то ближе к узнаванию. Потому что он писал не про чехов и не про коммунизм. Он писал про то, как человек несёт в себе всё прочитанное — и это его одновременно ломает и держит.