Лента контента

Час ночи. Деревня спала, накрытая чем-то вроде молчания — ватным, глухим молчанием, ни скрипа, ни движения. Только далеко, за тремя полями, кричало что-то; сова, похоже. Или вообще не сова. Муся в этом не разбиралась — ни днём, ни ночью.

У окна стояла. Луна светила неправильно — не круглая там, не серпом, а будто кто-то откусил и приставил обратно, криво, как попало. Бабушка Зоя бы сказала: не выдумывай. Только Зоя храпела в соседней комнате; в серванте от храпа дребезжали стёкла. И спорить с ней было бесполезно, даже днём, а ночью — тем более смешно.

Куртка на пижаму. Сапоги резиновые. Вышла.

Двор пахнул мокрой землёй. И ещё — чем-то, неизвестно чем. Сладковатым. Как если б здесь расцвело дерево, которого в Сосновке никогда не было. Март. Какие цветы в марте? И всё же — запах висел, густой и настойчивый, почти наглый.

Дошла до колодца.

Колодец старый. Настолько, что никто не помнил — при каком царе его выкопали; дед говорил одно, прадед твердил то же самое, только про другого царя, и логики в этом не было никакой. Сруб почернел; ворот скрипит; ведро — синее пластиковое с надписью «Хозтовары Плюс», что для колодца — оскорбление. Вода в нём была ледяная, вкусная. Это Муся знала наверняка.

А вот чего не знала — почему колодец светился.

Не ярко. Не как фонарь, не как телефон. Зелёное свечение поднималось со дна; мягкое, словно там утопили банку светлячков. Муся перегнулась через край. Свечение дрогнуло.

— Кто здесь? — спросила она. Голос звучал глупо. Ну кто может быть в колодце?

— Я.

Муся отпрянула. Потом подумала — не стоит ли попробовать ещё раз. Перегнулась снова.

— Ты... говоришь?

— Иногда. Когда луна кривая. Она сегодня совсем никудышная, видела?

Голос глухой, низкий; не страшный, нет. Усталый, скорее. Как у учительницы Нины Павловны к концу дня в пятницу, когда она уже ничего не хочет и просто стоит.

— Видела, — кивнула Муся. — А ты кто?

Тишина.

Потом булькнуло. Не громко; словно кто-то под водой вздохнул.

— Я колодец. Мне двести лет, может, триста. Я не считал, а потом стало поздно начинать. Помню имена.

— Какие имена?

— Всех, кто пил из меня. Всех, кто загадывал желания. Монетки бросали — ненавижу монетки, они царапают дно. Один мальчик в тысяча девятьсот тринадцатом году бросил пуговицу от шинели. Пуговица — это я понимаю. Это уважение.

Муся села на край сруба. Сапоги болтались над чёрной водой, где мерцал зеленоватый свет.

— И зачем ты мне это рассказываешь?

— Потому что ты не спишь. И я не сплю. А ночью, когда двое не спят — надо разговаривать. Иначе зачем вообще?

Логика была сомнительная. Но Мусе она понравилась.

— Ладно. Расскажи что-нибудь.

— Хм. Была одна девочка. Давно. Фрося её звали. Приходила каждую ночь, целое лето. Сидела вот так же, как ты. Только у неё сапоги были кожаные, рваные, и пахли дёгтем. Фрося боялась грозы. Не самой грозы — промежутка. Знаешь, между молнией и громом? Вот этих секунд, когда уже сверкнуло, но ещё не ударило. Она говорила: в этом промежутке живёт кто-то и считает.

— Считает что?

— Не объяснила. Ей было семь. В семь лет не всё объясняют — иногда просто знают.

Муся подтянула колени к подбородку. Над деревней проплыло облако — тонкое, полупрозрачное, как марля. Луна стала ещё кривей.

— А что с Фросей стало?

— Выросла. Перестала бояться промежутка. Перестала ко мне приходить. Это нормально. Все перестают. Но я помню её имя. Фрося Кузнецова, тысяча девятьсот шестой год рождения. Кислые яблоки любила, не выговаривала «р» до девяти лет. Вот — целая жизнь в трёх фактах.

Муся почувствовала что-то странное. Не грусть. Не жалость. Что-то среднее, как когда находишь чужую фотографию в библиотечной книге и думаешь: кто эти люди? Помнит ли их кто-нибудь?

Оказывается — помнит. Колодец.

— А моё имя ты запомнишь?

— Уже. Муся Воронова, две тысячи четырнадцатый. Любит стоять у окна, когда луна кривая. Носит резиновые сапоги на босу ногу — это, между прочим, вредно.

— На носках! — возмутилась Муся, хотя не была уверена. Пошевелила пальцами. Да, носки были.

— Тогда прощаю.

Они помолчали. За забором хрустнула ветка — наверное, кот Семён занят своими ночными делами. Огромный, рыжий, с надорванным ухом, лицо как у отставного генерала. Всех презирал, только бабушку — терпел.

— Можно я загадаю желание?

— Можно. Только монетку не бросай.

— У меня нет монетки.

— Хорошо. Бросай... — колодец задумался — ...слово. Одно слово, самое важное сейчас. Скажи его в воду, я сохраню.

Муся наклонилась. Свечение стало теплее — не зелёное, а золотистое, медовое. Вода пахла землёй, камнем и чем-то ещё, чему нет названия; чем-то, что бывает только в глубоких, старых местах.

Она подумала.

Не о конфетах. Не о новом телефоне — хотела, но не для колодца. Не о пятёрке по математике.

Она подумала о бабушке Зое, которая каждое утро просыпается в пять, хотя у неё болят колени. О Семёне, который однажды не вернётся. О Фросе Кузнецовой, которой давно уже нет.

— Помни, — сказала Муся.

Слово упало в воду. Без плеска; впиталось, как дождь в сухую землю.

Колодец молчал. Долго. Так долго, что Муся подумала — уснул ли он. Разве колодцы засыпают? Потом свечение вспыхнуло — на полсекунды, ярко, как маленькое солнце на дне, и погасло.

— Запомнил, — сказал колодец. И голос его звучал иначе — мягче. Как будто в двести лет ему сказали что-то, чего раньше не слышал.

Муся слезла с сруба. Ноги затекли; она потопталась, чувствуя, как мокрая трава холодит щиколотки сквозь резину.

— Я приду завтра?

— Если луна будет кривая.

— А если ровная?

— Я спплю. Ровная луна — снотворное для колодцев. Это всем известно.

Муся фыркнула. Развернулась. На крыльце сидел Семён и смотрел на неё с выражением полного неодобрения. Она почесала его за целым ухом — не рваным. Семён снисходительно моргнул.

Дверь скрипнула. Куртка на крючок. Сапоги в угол. Пижама пахла колодезной водой и тем сладковатым, непонятным — теперь Муся знала, чем. Памятью. Старой, глубокой, терпеливой.

Бабушка Зоя храпела.

Луна за окном выпрямилась — чуть-чуть, почти незаметно, как будто и она услышала. Стала нормальней. Почти.

Муся закрыла глаза.

Где-то внизу, под землёй, под слоями глины, камня и времени, колодец повторял про себя имена. Все. С самого первого. Фрося Кузнецова, Степан Ильич, Марья Голубева, мальчик с пуговицей — имя стёрлось, но пуговица вот она. И — последнее, свежее, тёплое — Муся Воронова, двенадцать лет, март, кривая луна.

Помни.

Он помнил.

В самом сердце старого яблоневого сада, за покосившейся калиткой, стоял колодец, о котором бабушка говорила шёпотом. «Не заглядывай туда после полуночи, — повторяла она, поправляя очки на переносице. — Там внизу — не вода. Там спят облака, которые устали летать». Маленькая Тася считала это выдумкой, пока однажды февральской ночью не проснулась от тихого звона, похожего на перезвон хрустальных колокольчиков.

Ночь стояла такая тихая, что Тася слышала, как снежинки ложатся на подоконник. Луна висела над садом круглая и белая, точно фарфоровое блюдце, и от неё по снегу расходились голубые тени. Дом спал. Бабушкины часы с кукушкой отсчитали час ночи, и последний удар повис в воздухе, не желая растворяться.

Звон повторился — нежный, зовущий, точно кто-то перебирал серебряные нити. Тася накинула шерстяную шаль, сунула ноги в валенки и тихонько выскользнула через заднюю дверь. Мороз тут же ущипнул её за нос, но девочка не повернула назад.

Сад был неузнаваем. Старые яблони стояли в инее, и каждая веточка светилась изнутри слабым перламутровым светом, словно деревья запомнили летние рассветы и теперь возвращали их по капле. Между стволами клубился низкий туман — не холодный, а тёплый, пахнущий мёдом и яблочным цветом. Тася шла по тропинке, и снег под её валенками не скрипел, а пел тонким голосом, будто каждая снежинка была крохотной музыкальной шкатулкой.

Колодец ждал её.

Он был старый, сложенный из замшелых камней, с деревянным воротом и ведром, которое бабушка никогда не опускала вниз. Сейчас над колодцем поднималось мягкое сияние — розовато-золотое, как закат, пойманный в банку. Тася подошла ближе и заглянула внутрь.

Там, в глубине, действительно спали облака.

Они лежали одно на другом — пушистые, перламутровые, мерно вздымающиеся, точно дышали во сне. Самое верхнее облако было совсем маленьким, с подушку, и оно-то и звенело — по его краю бежали крохотные искры, как светлячки в июльскую ночь.

— Не бойся, — раздался голос, такой тихий, что Тася не сразу поняла, откуда он.

На краю колодца сидел заяц. Но не обычный — его шерсть была цвета лунного света, а глаза — два кусочка зимнего неба с крапинками звёзд.

— Ты слышишь звон? — спросил заяц. — Значит, тебя позвали.

— Кто позвал? — прошептала Тася.

— Самое маленькое облако. Ему снится плохой сон, и оно не может проснуться. А если облако не проснётся до рассвета, оно растает, и весной не будет одного апрельского дождя. Того самого, после которого распускаются первые подснежники.

— Но как мне спуститься туда?

Заяц моргнул, и с его ресниц посыпались крошечные снежинки.

— Тебе не нужно спускаться. Тебе нужно спеть. Облака засыпают под колыбельные ветра, но просыпаются от колыбельных людей. Только петь нужно ту песню, которую тебе пели, когда ты сама была совсем маленькой.

Тася задумалась. Бабушка пела ей перед сном — давно, когда Тася помещалась у неё на руках. Слова были простые, как хлебные крошки на дорожке. Мелодия пахла тёплым молоком и старым деревянным домом. Тася помнила её не разумом — она помнила её сердцем, тем местом внутри, где живут самые первые воспоминания.

Она набрала в грудь морозного воздуха и запела.

Голос у неё был тоненький, неуверенный, и сначала он дрожал, как пламя свечи на сквозняке. Но потом мелодия окрепла, обрела глубину, и Тася почувствовала, как каждое слово опускается в колодец, точно пёрышко, и ложится на маленькое облако.

Искры по краю облака стали гаснуть одна за другой. Звон стихал. Облако перестало вздрагивать, расправилось, и вдруг — медленно, плавно — начало подниматься.

Тася отступила на шаг. Из колодца, как из гигантской чашки, поднимался клуб тёплого сияющего тумана. Маленькое облако выплыло наружу и зависло перед Тасей на уровне её глаз. Оно было размером с кошку и такое же мягкое на вид. По его поверхности пробегали переливы — сиреневые, розовые, золотые.

— Спасибо, — сказало облако голосом, похожим на шелест дождя по крыше. — Мне снилось, что я стало камнем и не могу больше летать. А потом я услышало твою песню, и камень рассыпался.

— Ты теперь улетишь? — спросила Тася, и в голосе её было столько грусти, что снежинки вокруг замерли в воздухе.

— Улечу. Мне нужно набраться сил до апреля. Но я хочу подарить тебе кое-что.

Облако качнулось, и из его нижнего края выпала одна-единственная капля. Она упала Тасе на ладонь, но не растеклась — застыла прозрачным шариком, внутри которого клубился крохотный туман.

— Если тебе когда-нибудь приснится плохой сон, — сказало облако, — сожми эту каплю в кулачке. И сон станет хорошим. Я обещаю.

Облако поднялось выше. Ветер, до того спавший, шевельнулся, подхватил его и понёс вверх — мимо яблонь, мимо крыши дома, мимо лунного блюдца — туда, где ночное небо хранит свои самые тёмные и тёплые одеяла.

Тася смотрела вслед, пока облако не превратилось в маленькую светящуюся точку среди звёзд.

— Вот и хорошо, — сказал лунный заяц. Он спрыгнул с колодца и поскакал по снегу, оставляя за собой цепочку следов, мерцающих серебром. У калитки он обернулся: — Иди спать, Тася. Тебе тоже нужно набраться сил. Впереди ведь целая весна.

Тася вернулась в дом. Бабушка спала, и кукушка в часах спала, и даже сверчок за печкой молчал. Девочка забралась под одеяло, сжала в кулачке облачную каплю и закрыла глаза.

Ей приснился апрельский дождь. Тёплый, короткий, пахнущий землёй и новой травой. Капли падали на лесную поляну, и там, где они касались земли, раскрывались подснежники — один, другой, третий — пока вся поляна не стала белой.

А высоко в небе, среди весенних облаков, самое маленькое из них — то самое, с подушку размером — смотрело вниз и тихонько звенело. Не от страха, нет. От счастья.

Потому что его колыбельную оно помнило до сих пор.

И будет помнить всегда — как помнят первый снег, первый рассвет и первый голос, который сказал тебе: «Не бойся».

А луна медленно опускалась за горизонт, уступая место рассвету. И ночь заканчивалась так, как и должна заканчиваться всякая хорошая ночь — тихо, мягко, с обещанием, что утро принесёт тепло.