Лента контента

Час ночи. Деревня спала, накрытая чем-то вроде молчания — ватным, глухим молчанием, ни скрипа, ни движения. Только далеко, за тремя полями, кричало что-то; сова, похоже. Или вообще не сова. Муся в этом не разбиралась — ни днём, ни ночью.

У окна стояла. Луна светила неправильно — не круглая там, не серпом, а будто кто-то откусил и приставил обратно, криво, как попало. Бабушка Зоя бы сказала: не выдумывай. Только Зоя храпела в соседней комнате; в серванте от храпа дребезжали стёкла. И спорить с ней было бесполезно, даже днём, а ночью — тем более смешно.

Куртка на пижаму. Сапоги резиновые. Вышла.

Двор пахнул мокрой землёй. И ещё — чем-то, неизвестно чем. Сладковатым. Как если б здесь расцвело дерево, которого в Сосновке никогда не было. Март. Какие цветы в марте? И всё же — запах висел, густой и настойчивый, почти наглый.

Дошла до колодца.

Колодец старый. Настолько, что никто не помнил — при каком царе его выкопали; дед говорил одно, прадед твердил то же самое, только про другого царя, и логики в этом не было никакой. Сруб почернел; ворот скрипит; ведро — синее пластиковое с надписью «Хозтовары Плюс», что для колодца — оскорбление. Вода в нём была ледяная, вкусная. Это Муся знала наверняка.

А вот чего не знала — почему колодец светился.

Не ярко. Не как фонарь, не как телефон. Зелёное свечение поднималось со дна; мягкое, словно там утопили банку светлячков. Муся перегнулась через край. Свечение дрогнуло.

— Кто здесь? — спросила она. Голос звучал глупо. Ну кто может быть в колодце?

— Я.

Муся отпрянула. Потом подумала — не стоит ли попробовать ещё раз. Перегнулась снова.

— Ты... говоришь?

— Иногда. Когда луна кривая. Она сегодня совсем никудышная, видела?

Голос глухой, низкий; не страшный, нет. Усталый, скорее. Как у учительницы Нины Павловны к концу дня в пятницу, когда она уже ничего не хочет и просто стоит.

— Видела, — кивнула Муся. — А ты кто?

Тишина.

Потом булькнуло. Не громко; словно кто-то под водой вздохнул.

— Я колодец. Мне двести лет, может, триста. Я не считал, а потом стало поздно начинать. Помню имена.

— Какие имена?

— Всех, кто пил из меня. Всех, кто загадывал желания. Монетки бросали — ненавижу монетки, они царапают дно. Один мальчик в тысяча девятьсот тринадцатом году бросил пуговицу от шинели. Пуговица — это я понимаю. Это уважение.

Муся села на край сруба. Сапоги болтались над чёрной водой, где мерцал зеленоватый свет.

— И зачем ты мне это рассказываешь?

— Потому что ты не спишь. И я не сплю. А ночью, когда двое не спят — надо разговаривать. Иначе зачем вообще?

Логика была сомнительная. Но Мусе она понравилась.

— Ладно. Расскажи что-нибудь.

— Хм. Была одна девочка. Давно. Фрося её звали. Приходила каждую ночь, целое лето. Сидела вот так же, как ты. Только у неё сапоги были кожаные, рваные, и пахли дёгтем. Фрося боялась грозы. Не самой грозы — промежутка. Знаешь, между молнией и громом? Вот этих секунд, когда уже сверкнуло, но ещё не ударило. Она говорила: в этом промежутке живёт кто-то и считает.

— Считает что?

— Не объяснила. Ей было семь. В семь лет не всё объясняют — иногда просто знают.

Муся подтянула колени к подбородку. Над деревней проплыло облако — тонкое, полупрозрачное, как марля. Луна стала ещё кривей.

— А что с Фросей стало?

— Выросла. Перестала бояться промежутка. Перестала ко мне приходить. Это нормально. Все перестают. Но я помню её имя. Фрося Кузнецова, тысяча девятьсот шестой год рождения. Кислые яблоки любила, не выговаривала «р» до девяти лет. Вот — целая жизнь в трёх фактах.

Муся почувствовала что-то странное. Не грусть. Не жалость. Что-то среднее, как когда находишь чужую фотографию в библиотечной книге и думаешь: кто эти люди? Помнит ли их кто-нибудь?

Оказывается — помнит. Колодец.

— А моё имя ты запомнишь?

— Уже. Муся Воронова, две тысячи четырнадцатый. Любит стоять у окна, когда луна кривая. Носит резиновые сапоги на босу ногу — это, между прочим, вредно.

— На носках! — возмутилась Муся, хотя не была уверена. Пошевелила пальцами. Да, носки были.

— Тогда прощаю.

Они помолчали. За забором хрустнула ветка — наверное, кот Семён занят своими ночными делами. Огромный, рыжий, с надорванным ухом, лицо как у отставного генерала. Всех презирал, только бабушку — терпел.

— Можно я загадаю желание?

— Можно. Только монетку не бросай.

— У меня нет монетки.

— Хорошо. Бросай... — колодец задумался — ...слово. Одно слово, самое важное сейчас. Скажи его в воду, я сохраню.

Муся наклонилась. Свечение стало теплее — не зелёное, а золотистое, медовое. Вода пахла землёй, камнем и чем-то ещё, чему нет названия; чем-то, что бывает только в глубоких, старых местах.

Она подумала.

Не о конфетах. Не о новом телефоне — хотела, но не для колодца. Не о пятёрке по математике.

Она подумала о бабушке Зое, которая каждое утро просыпается в пять, хотя у неё болят колени. О Семёне, который однажды не вернётся. О Фросе Кузнецовой, которой давно уже нет.

— Помни, — сказала Муся.

Слово упало в воду. Без плеска; впиталось, как дождь в сухую землю.

Колодец молчал. Долго. Так долго, что Муся подумала — уснул ли он. Разве колодцы засыпают? Потом свечение вспыхнуло — на полсекунды, ярко, как маленькое солнце на дне, и погасло.

— Запомнил, — сказал колодец. И голос его звучал иначе — мягче. Как будто в двести лет ему сказали что-то, чего раньше не слышал.

Муся слезла с сруба. Ноги затекли; она потопталась, чувствуя, как мокрая трава холодит щиколотки сквозь резину.

— Я приду завтра?

— Если луна будет кривая.

— А если ровная?

— Я спплю. Ровная луна — снотворное для колодцев. Это всем известно.

Муся фыркнула. Развернулась. На крыльце сидел Семён и смотрел на неё с выражением полного неодобрения. Она почесала его за целым ухом — не рваным. Семён снисходительно моргнул.

Дверь скрипнула. Куртка на крючок. Сапоги в угол. Пижама пахла колодезной водой и тем сладковатым, непонятным — теперь Муся знала, чем. Памятью. Старой, глубокой, терпеливой.

Бабушка Зоя храпела.

Луна за окном выпрямилась — чуть-чуть, почти незаметно, как будто и она услышала. Стала нормальней. Почти.

Муся закрыла глаза.

Где-то внизу, под землёй, под слоями глины, камня и времени, колодец повторял про себя имена. Все. С самого первого. Фрося Кузнецова, Степан Ильич, Марья Голубева, мальчик с пуговицей — имя стёрлось, но пуговица вот она. И — последнее, свежее, тёплое — Муся Воронова, двенадцать лет, март, кривая луна.

Помни.

Он помнил.

В деревне Сонной — с большой буквы, кстати, не шутка и не прозвище, именно так на карте — колодец. Вот так, обычный: чёрные брёвна срубленные давно, ворот проржавел, ведро с дырой. Рядом берёзы. Три штуки. Одна живая, ясно; одна сухая, понятно; третья — фиг знает что с ней. Весной листья, к лету опадают. Может, наоборот в иные годы. Зависит.

Воду не пили.

Не из-за того, что грязная — проверяли, чистая, даже лучше чем в бутылях. Просто. Не пили, и всё. Настасья — той самой бабке, которой либо девяносто, либо сто четыре, никто не уточнял — она говорила, что из этого колодца не пьют, а слушают. И уходила к своей козе, больше не объясняла. Может, сама не знала.

Митя.

Приехал в конце октября. Навигатор сломался — никакой романтики, просто сломался, и он повернул не в ту сторону, потом телефон разрядился на трассе. Деревня. Из тумана. Да, да, как в кино, которое никто не смотрит. Поворот, туман, забор, кровля, колодец, три берёзы — вот.

Остановился. Вышел из машины.

Тишина была. Но не такая, знаете, мёртвая, не та, от которой в ушах звенит и хочется драться. Эта была... полная, что ли. Или заполненная. Со звуками, да, но такими глухими, что слышишь не ухом — телом. Вибрирует всё, от груди до спины, как басовая нота, которую не слышишь, а чувствуешь.

— Эй!

Никто не ответил. Из-за сруба вышел кот. Огромный, серый, ухо рваное, глаза как у человека, который счёты проверил и устал. Сел. Смотрит.

— Привет, — сказал Митя. Так всегда, с животными разговаривает.

Кот моргнул. На колодец посмотрел. На Митю. Снова на колодец.

— Ладно. Заглянем.

Морг.

Подошёл. Наклонился через край.

Воды не было.

То есть была — внизу, метров на пять-шесть, видно отблеск. Но между ним и этой водой, посередине, висел туман. Белый, молочный, движется — кругом, как будто кто-то мешает невидимой ложкой, не спешит.

И из тумана — голоса. Не слова даже. Шепот? Пение? Что-то между ними, десять голосов пели разные колыбельные, вполголоса, одновременно. Митя наклонился сильнее.

— Осторожнее, — сказал голос.

Он дёрнулся, затылком об ворот. Сзади стояла бабка Настасья. Маленькая, ватник, калоши; лицо печёного яблока, а глаза молодые, ясные, смотрят как-то особенно.

— Новый, — сказала она. Не спросила, констатировала. — Навигатор?

— Откуда вы...

— Они все приезжают так. Раз в несколько лет. Колодец зовёт, навигатор ломается, дорога путает, туман. Сядь, расскажу.

Лавка у берёзы, той, что живая. Кот между ними, как рефери.

— Триста лет стоит колодец. Может, больше, кто его считал. Воду не пьют, потому что вода — это не вода. Память, просто.

— Чья?

— Земли. Всего, что здесь произошло. Каждый шаг, голос, песня в трёх вёрстах от этого места — в колодце. Как в банке. В стеклянной банке варенья, только не варенье там, звуки.

Митя молчал. Это было бредом. Стопроцентным, клиническим, неотвратимым бредом. Но голоса он слышал. Точно слышал.

— Что мне с этим делать?

— Слушать. Раз в несколько лет приезжает кто-нибудь и колодец даёт послушать, что нужно. Не что хочешь, а что нужно. Разница.

— А если не хочу?

Пожала плечами бабка.

— Уедешь. Навигатор заработает через полчаса. Забудешь, что деревня была. Твоё дело.

Москва, наверное. Или нет, не-московская, просто живущая своей жизнью, независимой от его желаний. Встала, калоши поправила, ушла. Через минуту её как сквозь землю. Или в туман.

Кот смотрел на Митю.

— Ладно.

К колодцу подошёл. Наклонился.

Туман поднялся плавно, молочный, как в чай вливается. Лицо обволок, и Митя закрыл глаза.

Голос мамы.

Не слова, мелодия. Та самая. Когда он не спал, четыре года или пять, мама на краю кровати, и он забыл — двадцать пять лет забыл, слова, мотив, всё. А теперь вот. Чистая, тёплая, точная до каждой ноты.

Стоял и слушал.

Минута. Или десять. Час, может быть — время в тумане как кот, ходит где хочет. Стихло, туман упал обратно, Митя открыл глаза.

Рыдал. Когда начал — не понял. Слёзы тёплые, мешают не очень.

Кот мурлыкал, между его ног.

— Спасибо, — сказал он. Никому конкретно. Просто в воздух.

Машина. Навигатор мигнул, включился, экран светится, маршрут. Ключ.

Зеркало: три берёзы, колодец, кот на срубе, туман. Неживое, но видно.

Трассу выехал. Двадцать минут, заправка, кофе из автомата — горячий мерзкий напиток. Нормальный мир, как будто ничего не было.

Но мелодия. Она осталась. Напевал всю дорогу, тихо, едва слышно, себе под нос, не прекращал.

Ночью, ложась спать, напел ещё раз. И заснул. Как в детстве, сразу, глубоко, без снов, без испуга, просто уснул.

В деревне Сонной колодец стоял. Туман кружился по кругу. Кот спал на срубе, серый, с рваным ухом.

Обычная ночь. Всё как надо.

Маша проснулась за минуту до полуночи.

Просто взяла и проснулась. Как если бы кто-то щёлкнул пальцами прямо в ухо, и сразу — глаза разлеплены, зубы ломит, в груди что-то скачет, как пойманная рыба. За окном март, мокрый-мокрый, гулкий от дождей и холода. Завтра ей десять. Нет, постойте. Уже сегодня.

Часы на кухне отсчитали двенадцать ударов. Последний повис в воздухе, раздумывал что ли — падать ещё или нет.

На подоконнике лежала коробка.

Вчера её здесь не было. Маша помнит четко: перед сном разглядывала луну (низкая, жёлтая, как переспелая дыня), и подоконник был пуст. А теперь вот — коробочка картонная, перевязана бечёвкой, пахнет мокрой хвоей и чем-то ещё; сладко, как нагретый мёд.

Испугалась? Нет.

Важно это отметить. В десять лет (ну, минут через пять — в десять) страх ещё не научился притворяться разумом. Маша просто подошла, потянула верёвку и — коробка раскрылась.

Внутри лежали свечи.

Десять штук. Тонкие, белые, слегка изогнутые — как пальцы пианиста, если пианист решит делать пальцы из воска. Каждую воткнули в крошечный деревянный кружок, и на кружках — буквы. Маша их вертела, складывала.

С-Л-Е-Д-У-Й-З-А-М-Н.

«Следуй за мной»? Или опечатка? Без О, с лишней Н?

Она повертела кружок. Оказалось — это не Н вообще, а И, просто вверх ногами. Хорошо. Следуй за мной.

Первая свеча загорелась сама.

Маша дёрнула руку. Не испугалась (помните же, я сказала), просто неожиданно. Огонёк голубой, мелкий, дрожит, и почему-то пахнет черникой. Свеча медленно поднялась с подоконника (просто взялась и полетела, кружок с ней вместе) и поплыла к двери, качаясь.

Ладно.

Тапочки были в виде зайцев. Левый с оторванным ухом — она собиралась попросить маму пришить, да всё забывала (есть ноги для жизни, не для красоты). Вышла в коридор.

Темнота.

Свеча висит впереди, метрах в двух, качается, как поплавок. Маша пошла следом, стараясь не скрипеть паркетом (мама спит легко, как кот; папа храпит так, что ничего не слышит — странная какая-то справедливость). Свеча прошла мимо кухни, мимо ванной, мимо комода с бабушкиными фотками, и встала у двери.

Вторая свеча вспыхнула жёлтым.

Дверь отошла. Не распахнулась; она отвернулась только настолько, чтобы девочка лет десяти в заячьих тапочках пролезла боком. На площадке пахло сыростью и кошками. Как всегда. Но ещё что-то было — корица или дубовая кора; Маша не разбиралась в запахах.

Два пролёта вниз. Свечи уже три, третья горит зелёным, плывут впереди, освещают ступени.

На площадке между вторым и третьим этажом сидел кот.

Не соседский. Соседского звали Барсик, рыжий, ленивый, как старое кресло. Этот был серебристый, глаза — как первый лёд на лужах. Маша удивилась сама себе за такую мысль; обычно думала проще.

— Десять лет, — сказал кот. Голос с хрипотцой, будто весь день молчал. — Правильная ночь.

Маша присела на корточки.

— Ты разговариваешь?

— Совсем очевидное спрашиваешь, — кот медленно моргнул (как они моргают, все коты, с таким достоинством). — Пойдём. До рассвета четыре часа с копейками.

— Куда?

— К колодцу.

Маша ничего не знала про колодцы. Улица Чехова, пятиэтажка обычная; во дворе качели, песочница, три клёна, лавочка, где бабушки обсуждают вселенную и соседей. Колодца там не было.

— Он один раз в год приходит, — сказал кот (читает её мысли или лицо; коты отлично читают лица, говорящие — тем более). — В ночь десятилетия. Не девять. Не одиннадцать. Десять — это точка равновесия. Между детством и остальным.

Четвёртая свеча вспыхнула оранжевым.

Они вышли во двор. Воздух прохладный, влажный, мартовский — от такого щёки сразу в мурашки. Луна спустилась и побелела; от клёнов на асфальте тень, как трещины. И посреди двора (между песочницей и лавочкой) стоял колодец.

Каменный, старый, с деревянной крышей и ведром на цепи. Вчера его здесь не было. Маша уверена на все сто. На все двести.

— Смотри вниз, — сказал кот.

Пятая свеча розовая. Шестая фиолетовая. Они кружат медленный хоровод.

Маша подошла и посмотрела.

Не вода.

Небо. Ночное, со звёздами, но другое, незнакомое. Звёзды складываются в рисунки: дерево с ветвями; птица с хвостом; и — она пригляделась — кот, свёрнутый клубком.

— Это твоё небо, — серебристый кот запрыгнул на край колодца. — У каждого десятилетнего есть своё. Потом оно уходит; взрослые не видят. Но если успеть загадать — он замолчал, начал лапу вылизывать, будто разговор надоел.

— Загадать что?

— Десять желаний. По одному на свечу. Есть условие.

Седьмая вспыхнула белым, ярче всех.

— Какое?

— Для себя нельзя.

Маша выпрямилась. Ветер подул — пахнет талым снегом и почему-то яблоками (откуда яблоки в марте?). Десять свечей, десять желаний, ни одного себе.

— А если я загадаю для себя?

— Свеча потухнет. Небо закроется. Колодец уйдёт. До следующего.

Кот перестал вылизываться, посмотрел прямо, без мигания. — Выбирай.

Восьмая. Девятая.

Маша закрыла глаза. Десять свечей горят вокруг неё; она чувствует каждую отдельно, как маленькие солнца. Небо ждёт.

Она загадала.

Маме — спину. Чтоб перестала болеть. Мама на компьютере десять часов сидит, потом как вопросительный знак ходит.

Папе — работу из его разговоров. С мастерской и лодками деревянными.

Бабушке — чтоб не тосковала так по дедушке. Или чтоб тосковала, но не больно.

Лёшке из параллели — чтоб не дразнили из-за очков. Маша сама носила и знает как.

Ирине Павловне — ребёнка. Она давно хочет; Маша слышала, как та по телефону говорила.

Барсику с третьего этажа — разрешение гулять. Не только на балконе.

Дяде Карену, дворнику — нормальную метлу. Вместо этой облезлой.

Берёзе у подъезда — новые ветки. Её прошлой осенью подрезали криво; теперь как обрубок. Пусть отрастут.

Серебристому коту — дом. Или чтоб не нужен был; чтоб просто хорошо было.

Маша открыла глаза.

Девять свечей догорели. Остались кружки, как семена одуванчика в воздухе. Десятая — последняя — горит золотым у её ладони.

— Десятое, — сказал кот.

Маша подумала. Для себя нельзя. Все остальные загаданы. Кому ещё?

Посмотрела на своё небо (которое уйдёт в следующем году). На звёзды: дерево, птица, кот.

— Пусть следующий, — сказала она, — когда ему десять исполнится, тоже найдёт коробку. И тоже не испугается.

Десятая свеча вспыхнула так ярко, что Маша зажмурилась. Открыла — ничего.

Двор.

Качели. Песочница. Клёны. Лавочка.

Март.

Маша босиком на мокром асфальте (тапочки куда-то делись) и холод забирается по ногам. Домой надо. Повернулась к подъезду.

На лавочке деревянный кружок с буквой М.

Подобрала, в карман пижамы — и пошла.

Квартира приоткрыта, ровно чтоб проскользнуть. Коридор пахнет маминым шампунем и папиным кофе (он среди ночи варит, забывает, запах стоит до утра). Маша в свою комнату, под одеяло.

Подушка тёплая, как будто кто-то только что лежал.

Утром мама скажет: «С днём рождения, Машенька!» — и торт поставит. С десятью свечами из пачки, разноцветными. Маша их задует и загадает — ну, велосипед там. Или щенка.

Но будет знать.

Про колодец.

Про кота.

Про своё небо. Ещё целый год.

Про кружок с буквой М в кармане пижамы.

И если ночью приложить к уху — слышно, как где-то (далеко? близко? совсем близко?) горит свеча. Потрескивает. Пахнет черникой.

Маша закрыла глаза.

Спи.

Муми-тролль проснулся среди зимней спячки. Это случалось с ним и раньше — один раз, давно, — но тогда он хотя бы понимал, зачем проснулся. Сейчас — нет.

В доме пахло хвоей и чем-то ещё, чему он не знал названия. Пол был холодный. Одеяло тёплое. Логика подсказывала остаться.

Но что-то дёрнуло — не в голове, а где-то ниже, под рёбрами, — и он встал.

За окном муми-дома лежал снег, которого быть не должно было. Вернее, снег-то должен, зима же; но этот снег светился. Не ярко, нет. Так, будто кто-то размешал в нём немного лунного молока — если бы луна давала молоко, а Муми-тролль подозревал, что где-нибудь, в какой-нибудь совсем далёкой долине, она именно это и делает.

Он спустился по лестнице. Третья ступенька скрипнула — она всегда скрипит, зимой и летом, в спячке и без; постоянство, от которого делается спокойно, но не до конца.

Муми-папа храпел. Муми-мама дышала тихо, как море в штиль. Маленькая Мю — если она вообще спала в их доме этой зимой, он не помнил, — не издавала ни звука. Впрочем, Мю и бодрствуя умела быть бесшумной, когда ей это было выгодно.

Он вышел.

Холод ударил не сразу; сначала — запах. Зимний воздух Муми-дола пах железом, мокрой шерстью и — странное дело — мандаринами. Откуда мандарины? Он повертел мордочкой. Нет, показалось. Или нет. Трудно сказать; ночью запахи врут.

Светящийся снег хрустел под лапами. Каждый шаг оставлял маленькую тёмную лунку, и из неё — Муми-тролль нагнулся проверить — поднималось крошечное облачко пара. Снег дышал. Он подумал: «Надо рассказать Снусмумрику». Потом вспомнил, что Снусмумрика нет — ушёл на юг, как всегда, и когда вернётся, снег растает, и доказательств не будет. Никаких.

Тропинка.

Она начиналась от крыльца и уходила к реке — нет, не к реке; дальше. Мимо реки, мимо купальни, мимо куста, который летом был жасминовым, а сейчас — просто палки, торчащие из сугроба, как чьи-то замёрзшие пальцы. Тропинка огибала холм и ныряла в лес, туда, где Муми-тролль никогда не бывал зимой.

Он пошёл.

Лес ночью — это совсем не тот лес, который днём. Дневной лес — приятель. Ночной — незнакомец, который, может быть, и не против твоей компании, но и не звал. Деревья стояли как вкопанные (ну, они и были вкопанные, если подумать), и между ними висела тишина такой плотности, что Муми-тролль почти видел её — серую, зернистую, как старая фотография.

А потом он услышал.

Не звук — нет. Скорее, отсутствие тишины в одном конкретном месте. Как дырка в ткани: вокруг — материя, а тут — прореха, и сквозь неё тянет чем-то другим.

Колодец.

Он стоял на поляне, которой — Муми-тролль мог поклясться — летом здесь не было. Каменный, невысокий, с деревянным воротом и ведром на цепи. Ведро покачивалось, хотя ветра не было и в помине. Цепь позвякивала — тоненько, почти нежно, — и этот звук был похож на колокольчик, который привязывают к воротам, чтобы знать, когда кто-то приходит.

— Пришёл, — сказал голос.

Муми-тролль не подпрыгнул. Не отшатнулся. Он замер — так замирает лягушка, когда на неё падает тень; всем телом, включая мысли.

На краю колодца сидело существо. Маленькое, мохнатое, с ушами как у лисы и глазами как у совы — большими, круглыми, с золотой каёмкой вокруг зрачка. Хвост у существа был длинный, пушистый, и кончик подрагивал, как маятник часов, которые забыли остановить.

— Ты кто? — спросил Муми-тролль.

— А ты? — существо склонило голову. — Впрочем, я знаю. Ты — тот, кто просыпается. Другие спят, а ты — нет. Это редкость.

— Я не специально.

— Никто не специально, — существо моргнуло. — Ты можешь заглянуть в колодец. Если хочешь.

Муми-тролль посмотрел вниз.

В колодце не было воды. Вместо воды — небо. Самое настоящее небо, только наоборот: звёзды внизу, а темнота — сверху. Звёзды лежали на дне колодца как светлячки, пойманные в банку (бабушка Муми-тролля, которую он никогда не видел, говорят, делала именно так — ловила светлячков и ставила банки на подоконник), и некоторые из них шевелились.

— Они спят, — сказало существо. — Звёзды. Зимой они устают висеть наверху и спускаются сюда. Отдыхать.

— А потом?

— А потом поднимаются обратно. Весной. Когда ты заснёшь снова, они проснутся и полезут наверх. Вы меняетесь, понимаешь? Ты спишь — они светят. Они спят — ты… ну, вот. Стоишь тут.

Муми-тролль подумал. Мысли шли медленно, как загустевший мёд из банки — тягучие, неспешные, но сладкие.

— А если я не засну? Они не проснутся?

Существо засмеялось. Смех был странный: не громкий, не тихий — скорее, объёмный, как будто смеялся не рот, а весь воздух вокруг.

— Заснёшь. Все засыпают. Это не вопрос «если» — это вопрос «когда». Но перед этим ты можешь кое-что сделать.

Оно спрыгнуло с колодца, подошло к ведру и подёргало цепь.

— Опусти ведро. Достань одну звезду. Только одну — больше нельзя, жадность портит всё, даже волшебство. Особенно волшебство.

Муми-тролль взялся за ворот. Руки — лапы — замёрзли, и дерево было шершавое, занозистое; не то дерево, из которого делают мебель, а то, из которого делают заборы и причалы. Он крутил, и цепь разматывалась, и ведро уходило вниз, в перевёрнутое небо. Звук цепи — тк-тк-тк — был уютный, как будто кто-то вязал.

Ведро коснулось дна. Он почувствовал — не услышал, а именно почувствовал — лёгкий толчок: так чашка стукается о блюдце, когда ставишь её после последнего глотка чая.

Он поднял.

В ведре лежала звезда. Не яркая, не ослепительная. Маленькая, тёплая, размером с грецкий орех — может, чуть больше. Она переливалась; не мигала, а именно переливалась, медленно меняя цвет: от белого к голубому, от голубого к бледно-жёлтому. Муми-тролль взял её в лапы. Она была лёгкая. Легче пушинки. Легче мысли.

Тёплая.

В лапах потеплело. Потом — в руках. Потом — в груди. Потом — везде; от макушки до пяток, от кончика носа до кончика хвоста, которого у него, строго говоря, не было, но тепло всё равно добралось и туда.

— Что мне с ней делать? — спросил он.

— А что делают с теплом? — существо пожало чем-то, что у него было вместо плеч. — Несут домой. Кладут на подоконник. Или под подушку. Она будет светить тебе до весны, а весной улетит. Сама.

— Просто так?

— Просто так. Не всё должно быть сложно.

Муми-тролль посмотрел на звезду. Звезда — он мог бы поклясться — посмотрела на него. У неё не было глаз, но было что-то: внимание, может быть. Или любопытство. Или та особая ласковость, с которой ночник смотрит на ребёнка, — если ночники, конечно, умеют смотреть.

Он повернулся к существу, чтобы сказать «спасибо», — но существа не было. Колодец стоял. Ведро висело. Цепь покачивалась, и — он точно слышал, это не сон и не выдумка, — она звякнула напоследок, тоненько, как бубенчик.

Обратная дорога была короче. Так всегда бывает: туда — долго, обратно — раз, и ты уже на крыльце. Может, лес сжался. Может, время устало считать минуты. Муми-тролль не стал разбираться.

Он поднялся по лестнице (третья ступенька скрипнула), прошёл мимо комнаты Муми-папы и Муми-мамы (храп; тишина), вошёл в свою. Кровать была разворочена — одеяло скомкано, подушка на полу, — и он подумал: «Я так ворочался, что даже кровать обиделась».

Звезду он положил на подоконник.

Она легла — как котёнок; свернулась (хотя была круглая — как свернуться кругу?), притихла и начала светить. Тихо. Ровно. Без мерцания, без всплесков — просто свет, мягкий, голубовато-белый, похожий на тот, что бывает за полчаса до рассвета, когда небо ещё не решило, какого оно будет цвета.

Муми-тролль лёг.

Одеяло. Подушка. Тепло — от звезды, от одеяла, от себя самого.

Он подумал: «Надо обязательно рассказать Снусмумрику. Он не поверит. Скажет — приснилось. А я скажу — нет, вот, смотри, подоконник. На нём — круглый след, выжженный, как от горячей чашки. Звезда была. Точно была».

Потом подумал: «А может, и не скажу. Некоторые вещи — они не для рассказов. Они для того, чтобы знать внутри себя».

Звезда на подоконнике мигнула — один раз, как будто подмигнула — и снова засветилась ровно.

Муми-тролль закрыл глаза.

Снег за окном продолжал дышать. Лес стоял. Колодец — может быть — ждал следующего, кто проснётся не вовремя. Существо с лисьими ушами сидело где-нибудь на ветке и болтало хвостом.

А звёзды на дне колодца ворочались во сне — и им снилось лето.

В самом сердце старого яблоневого сада, за покосившейся калиткой, стоял колодец, о котором бабушка говорила шёпотом. «Не заглядывай туда после полуночи, — повторяла она, поправляя очки на переносице. — Там внизу — не вода. Там спят облака, которые устали летать». Маленькая Тася считала это выдумкой, пока однажды февральской ночью не проснулась от тихого звона, похожего на перезвон хрустальных колокольчиков.

Ночь стояла такая тихая, что Тася слышала, как снежинки ложатся на подоконник. Луна висела над садом круглая и белая, точно фарфоровое блюдце, и от неё по снегу расходились голубые тени. Дом спал. Бабушкины часы с кукушкой отсчитали час ночи, и последний удар повис в воздухе, не желая растворяться.

Звон повторился — нежный, зовущий, точно кто-то перебирал серебряные нити. Тася накинула шерстяную шаль, сунула ноги в валенки и тихонько выскользнула через заднюю дверь. Мороз тут же ущипнул её за нос, но девочка не повернула назад.

Сад был неузнаваем. Старые яблони стояли в инее, и каждая веточка светилась изнутри слабым перламутровым светом, словно деревья запомнили летние рассветы и теперь возвращали их по капле. Между стволами клубился низкий туман — не холодный, а тёплый, пахнущий мёдом и яблочным цветом. Тася шла по тропинке, и снег под её валенками не скрипел, а пел тонким голосом, будто каждая снежинка была крохотной музыкальной шкатулкой.

Колодец ждал её.

Он был старый, сложенный из замшелых камней, с деревянным воротом и ведром, которое бабушка никогда не опускала вниз. Сейчас над колодцем поднималось мягкое сияние — розовато-золотое, как закат, пойманный в банку. Тася подошла ближе и заглянула внутрь.

Там, в глубине, действительно спали облака.

Они лежали одно на другом — пушистые, перламутровые, мерно вздымающиеся, точно дышали во сне. Самое верхнее облако было совсем маленьким, с подушку, и оно-то и звенело — по его краю бежали крохотные искры, как светлячки в июльскую ночь.

— Не бойся, — раздался голос, такой тихий, что Тася не сразу поняла, откуда он.

На краю колодца сидел заяц. Но не обычный — его шерсть была цвета лунного света, а глаза — два кусочка зимнего неба с крапинками звёзд.

— Ты слышишь звон? — спросил заяц. — Значит, тебя позвали.

— Кто позвал? — прошептала Тася.

— Самое маленькое облако. Ему снится плохой сон, и оно не может проснуться. А если облако не проснётся до рассвета, оно растает, и весной не будет одного апрельского дождя. Того самого, после которого распускаются первые подснежники.

— Но как мне спуститься туда?

Заяц моргнул, и с его ресниц посыпались крошечные снежинки.

— Тебе не нужно спускаться. Тебе нужно спеть. Облака засыпают под колыбельные ветра, но просыпаются от колыбельных людей. Только петь нужно ту песню, которую тебе пели, когда ты сама была совсем маленькой.

Тася задумалась. Бабушка пела ей перед сном — давно, когда Тася помещалась у неё на руках. Слова были простые, как хлебные крошки на дорожке. Мелодия пахла тёплым молоком и старым деревянным домом. Тася помнила её не разумом — она помнила её сердцем, тем местом внутри, где живут самые первые воспоминания.

Она набрала в грудь морозного воздуха и запела.

Голос у неё был тоненький, неуверенный, и сначала он дрожал, как пламя свечи на сквозняке. Но потом мелодия окрепла, обрела глубину, и Тася почувствовала, как каждое слово опускается в колодец, точно пёрышко, и ложится на маленькое облако.

Искры по краю облака стали гаснуть одна за другой. Звон стихал. Облако перестало вздрагивать, расправилось, и вдруг — медленно, плавно — начало подниматься.

Тася отступила на шаг. Из колодца, как из гигантской чашки, поднимался клуб тёплого сияющего тумана. Маленькое облако выплыло наружу и зависло перед Тасей на уровне её глаз. Оно было размером с кошку и такое же мягкое на вид. По его поверхности пробегали переливы — сиреневые, розовые, золотые.

— Спасибо, — сказало облако голосом, похожим на шелест дождя по крыше. — Мне снилось, что я стало камнем и не могу больше летать. А потом я услышало твою песню, и камень рассыпался.

— Ты теперь улетишь? — спросила Тася, и в голосе её было столько грусти, что снежинки вокруг замерли в воздухе.

— Улечу. Мне нужно набраться сил до апреля. Но я хочу подарить тебе кое-что.

Облако качнулось, и из его нижнего края выпала одна-единственная капля. Она упала Тасе на ладонь, но не растеклась — застыла прозрачным шариком, внутри которого клубился крохотный туман.

— Если тебе когда-нибудь приснится плохой сон, — сказало облако, — сожми эту каплю в кулачке. И сон станет хорошим. Я обещаю.

Облако поднялось выше. Ветер, до того спавший, шевельнулся, подхватил его и понёс вверх — мимо яблонь, мимо крыши дома, мимо лунного блюдца — туда, где ночное небо хранит свои самые тёмные и тёплые одеяла.

Тася смотрела вслед, пока облако не превратилось в маленькую светящуюся точку среди звёзд.

— Вот и хорошо, — сказал лунный заяц. Он спрыгнул с колодца и поскакал по снегу, оставляя за собой цепочку следов, мерцающих серебром. У калитки он обернулся: — Иди спать, Тася. Тебе тоже нужно набраться сил. Впереди ведь целая весна.

Тася вернулась в дом. Бабушка спала, и кукушка в часах спала, и даже сверчок за печкой молчал. Девочка забралась под одеяло, сжала в кулачке облачную каплю и закрыла глаза.

Ей приснился апрельский дождь. Тёплый, короткий, пахнущий землёй и новой травой. Капли падали на лесную поляну, и там, где они касались земли, раскрывались подснежники — один, другой, третий — пока вся поляна не стала белой.

А высоко в небе, среди весенних облаков, самое маленькое из них — то самое, с подушку размером — смотрело вниз и тихонько звенело. Не от страха, нет. От счастья.

Потому что его колыбельную оно помнило до сих пор.

И будет помнить всегда — как помнят первый снег, первый рассвет и первый голос, который сказал тебе: «Не бойся».

А луна медленно опускалась за горизонт, уступая место рассвету. И ночь заканчивалась так, как и должна заканчиваться всякая хорошая ночь — тихо, мягко, с обещанием, что утро принесёт тепло.