Полуночные истории

Три года назад заложил роман чеком и бросил на середине.

Вчера открыл — сюжет не помню вообще. А чек целехонький: молоко, лампочки, корм коту.

Про книгу — ни строчки в памяти. А по чеку помню все. И то, что кот тогда еще был жив.

Приехал на работу двадцать минут назад. Сижу в машине: в аудиокниге погоня, выходить нельзя. Охранник дважды прошёл мимо, заглядывая в стекло. По лицу видно: думает, у меня в жизни драма. Он прав — убили инспектора.

Мне подарили робота. На день рождения. Зять подарил — человек передовой, весь в наушниках, весь в приложениях, и жалеет меня той особенной, снисходительной жалостью, с какой молодые жалеют нас, пожилых, за то, что мы жили без нужных вещей и как-то, представьте себе, выжили.

— Мама, — говорит он (я ему не мама, я теща, но он всех женщин после пятидесяти зовет мамами, это у него от широты натуры), — хватит спину гнуть. Пусть техника работает.

Коробка была тяжелая. Внутри лежал он.

Круглый.

Плоский, черный, важный, как головка сыра, и стоил, между прочим, четырнадцать тысяч двести — я потом в чеке подсмотрела, зять забыл вынуть. За такие деньги моя покойная свекровь полы мыла бы год, стоя на коленях, и еще бы напевала.

Назвала я его Гаврилой. Не знаю почему. Было в нем что-то от степенного дворника — вот выйдет с утра, крякнет и пойдет делать свое дело, ни на кого не глядя.

Первый день я на него любовалась. Ей-богу, как на телевизор в пятидесятые. Он выехал из-под кресла, покружился, зажужжал этак деловито, солидно — и заехал под сервант. И там застрял.

И запищал.

Тонко, жалобно, будто котенок, которого прищемили дверью. Я — к нему. На коленки. Полезла его вызволять, а он, каналья, упирается щеткой, крутится, за палец меня цапнул своим колесиком — до сих пор синяк. Вытащила. Отряхнула. Поставила на попа, чтобы отдышался.

Вот тут-то оно и началось.

Оказалось, Гаврила существо нежное. Порога не берет — застревает. Провода не любит — жует и давится, как старый пес костью. Носок увидит — паника, писк, мигание красным глазом: караул, инородное тело, спасите-помогите. А уж под кровать заедет, где у меня, каюсь, с прошлой осени жила одна тапочка без пары, — так это была не уборка, а спасательная операция при пожаре.

И я поняла простую, обидную вещь. Чтобы робот убрал квартиру, квартиру сначала должна убрать я.

Подмести. Смотать провода. Поднять с пола коврики, потому что коврик он считает за врага и воюет с ним до последней бахромы. Отодвинуть стулья. Загнать кота Пафнутия на подоконник, откуда тот наблюдал за Гаврилой с таким презрением, с каким граф смотрит на лакея, укравшего ложку.

И вот стою я как-то в субботу, в семь утра, на четвереньках, тряпкой елозю под комодом — вычищаю дорогу для машины, которая куплена, чтобы я не елозила тряпкой под комодом.

Остановилась. Задумалась.

Что-то тут, думаю, не сходится в арифметике.

Но самое страшное — не это. Самое страшное, что я стала его стесняться.

Вы будете смеяться. Смейтесь. Я и сама смеюсь, только как-то криво. Выйдет, бывало, Гаврила на середину кухни, поводит своим глазком по углам — я и обмираю. А ну как заедет за холодильник, где у меня отродясь никто не мел, потому что туда и рука не пролезала? А ну как там, в этой заповедной пыли, застрянет — и на весь дом просигналит о моем позоре?

И я мыла. За холодильником. Ватной палочкой, честное слово. Чтобы машине было чисто.

Соседка Вера Игнатьевна, которой я по глупости все это выложила, покрутила у виска.

— Люся, — говорит, — ты машине прислуживаешь. Ты у ней вроде как в горничных.

Обидно. А правда.

Зять приехал через месяц — проведать технику, не меня. Погладил Гаврилу по крышке, как коня.

— Ну как, — говорит, — мама? Отдыхаете?

Я хотела ответить с достоинством. А вышло почему-то шепотом, будто Гаврила мог услышать и обидеться:

— Отдыхаю, Витенька. Только ты ему, знаешь, коврик в прихожей не показывай. Он его не любит. Расстраивается.

Зять посмотрел на меня долго. И как-то так посмотрел, будто это не машина у меня в доме поселилась, а я в машине.

А вчера Гаврила сломался.

Встал посреди комнаты, мигнул три раза — и умолк. Навсегда, сказали в чате, — плата сгорела, чинить дороже нового. И вот, казалось бы, радость: бери швабру, живи как жила, по-человечески.

А я стою над ним и — реветь.

Привыкла. Как к живому. Пуст без него дом, тихо. Пафнутий и тот с подоконника слез, обнюхал покойника, хвостом дернул — и ушел, разочарованный: не с кем теперь и повоевать.

Похоронила я Гаврилу на антресолях. Между старым феном и коробкой от гирлянды.

А полы вымыла сама. Быстро вымыла, легко, за двадцать минут — весь дом, включая за холодильником.

И все думаю: чего ж я, дура, полгода перед ним на карачках ползала, коли, оказывается, я и без него отлично управляюсь?

Впрочем, за холодильником теперь чисто. Спасибо Гавриле. Царствие ему электрическое.

Вот говорят: заведи себе для души какую-нибудь тварь певчую — оно и веселей, и культурней, и перед соседями не стыдно. Врут, братцы мои. Я это на собственной, можно сказать, глотке проверил. Через одного кенаря за тридцать два рубля да полгода утреннего свисту, от которого у меня к весне щеки одрябли, как у старого мерина.

А началось все с гордости. С нее, проклятой, всегда все и начинается.

Живем мы, значит, в квартире вшестером. Семей то есть шесть, а душ — считать замучаешься. И был у нас в коридоре, аккурат промеж дровяного ящика и умывальника, сосед Крючков, счетовод. Человек тихий, но с претензией. И завел он себе фикус. Большой такой, наглый фикус в кадке, и всем его показывал: вот, дескать, у меня зелень, культура, кислород.

Меня заело.

Фикус — что? Фикус стоит и молчит. Стоит, как истукан, пыль на себя собирает, и вся его культура. А я решил взять выше. Я решил завести птицу. Чтоб она пела. Чтоб, значит, у Крючкова кислород, а у меня — искусство.

Поехал я на Птичий рынок. В воскресенье, спозаранку, пока трамвай еще полупустой. Иду вдоль рядов — а там чего только нет: и щеглы, и снегири, и один гражданин, помню, ужа в банке продавал, будто уж кому нужен. И вот стоит мужичок в треухе, а у него клетка, а в клетке — он. Кенарь. Желтенький, важный, боком на жердочке сидит, будто уполномоченный на заседании.

— Поет? — спрашиваю.

Мужичок на меня посмотрел так, будто я его самого спросил, дышит ли он.

— Гражданин, — говорит, — да он у меня как Шаляпин. С зарей начинает — соседи в стенку не стучат, а плачут. От восторгу.

Я, дурак, и растаял. Тридцать два рубля отдал, не торгуясь. Хотя, между нами, торговаться надо всегда — хоть с ангелом небесным.

Принес я его домой. Клетку — на гвоздь, у самого окна, чтоб всем в коридоре видать. И стал ждать зарю.

Заря пришла. Кенарь молчал.

Пришла другая заря. Молчит. Сидит, зерно лущит, на меня косится нахальным своим глазком — и хоть бы чирикнул, подлец. Я ему и сахару, и листик салатный, и свистел ему сам, показывал, как надо. Молчит. Как партизан на допросе.

А тут — Крючков. Высунулся из-за своего фикуса.

— Что ж это, — говорит, — сосед. Птичка-то у вас, я гляжу, немая. Может, вам ее обратно на щи?

Вот тут во мне что-то и дернулось. Как рыба на крючке дернулось. Отступать нельзя. Гордость не велит.

— Он, — говорю, — Крючков, натура тонкая. Он при чужих стесняется. Он у меня поет под утро, часа в четыре, когда вы, счетоводы, еще сны про свою арифметику видите.

И вот с этого вранья, братцы мои, и пошла моя погибель.

Потому что назавтра в четыре утра я встал. Тихонько, в подштанниках, чтоб жену не будить. Прокрался к клетке. И — засвистел. Сам. Тонко так, с переливом, как соловей на пенсии.

За стенкой заворочались. Кто-то сонно сказал: «Поет, стервец желтый». И я, стоя в холодном коридоре, испытал такую гордость, будто это не я в исподнем свищу, а лично мне в Мариинском аплодируют.

Так и повелось. Каждое божье утро. Кенарь спит, голову под крыло сунет, а я за него отдуваюсь. Полгода. Щеки к весне сели, губы обветрились, соседи меня зауважали до невозможности. Крючков свой фикус в угол задвинул, посрамленный.

А аккурат под Первомай приехал к нам в квартиру гостить крючковский шурин. И был этот шурин, на мое несчастье, из общества любителей певчей птицы. Специалист. С лупой.

Подвели его к моей клетке. Он поглядел. Пальцем поманил кенаря. Птицу мою повертел и так и эдак, лупой в нее уставился, и говорит громко, на весь коридор:

— Позвольте. Да это же самочка.

— Как — самочка, — говорю я, а сам чувствую мерзкий холодок под ребрами.

— А так, — отвечает. — Самочка. Она отродясь не поет и петь не может. Это, гражданин, наукой доказано. Кто ж вам сказал, что она у вас поет?

Тишина в коридоре сделалась. Гулкая. Осязаемая почти.

И тут Крючков — тихий счетовод, фикусовая душа — как выйдет вперед. И как посмотрит на меня. И как скажет, медленно, с чувством, будто главный итог за год подбивает:

— Позвольте... А кто ж это тогда у нас каждое утро в четыре часа свистел?

Минута прошла. Или две. Или полминуты — кто ж в такое время считает.

Стою я. В халате. Шесть семей на меня глядят. Кенарь — самочка то есть — и та, кажется, глядит, и в глазу у нее, подлой, будто смешинка.

— Сквозняк, — говорю. — Это, граждане, сквозняк в форточке. У нас дом старый.

Не поверили. По лицам вижу — не поверили ни на копейку.

Фикус свой Крючков на другой день обратно на видное место выставил. А я птицу отдал соседской девочке — пущай, говорю, у ребенка живет, ей все едино, поет оно или молчит.

Одно только с той поры при мне и осталось. Свищу. Как что не по мне — губы сами дудочкой. Привычка. Полгода даром не проходят, братцы мои. Полгода — это вам не фикус.

Мизерное действие может нести вес целой вселенной. Завтрак. Яйцо на тарелке. Нож скрежещет по фарфору — и вот это уже не просто еда, это последний завтрак перед разрывом отношений или первый после освобождения. Совет: найди в сцене самый незначительный предмет или жест и заставь его нести огромный вес — не через рассуждения, а просто его присутствием.

Мизерное действие может нести вес целой вселенной. Посмотри: завтрак. Яйцо на тарелке. Нож скрежещет по фарфору, и уже это становится не просто едой — это целый мир. Потому что для персонажа это не завтрак. Это последний завтрак. Или первый после возвращения. Или завтрак, который он готовит для человека, который его уже не любит.

Литература Кафки держится именно на этом. Маленький офисный служащий. Обычная компания. Обычный день. И вот — письмо. Одно письмо. Бумажка. Слово в приказе. И вся жизнь сломана. Не потому, что случилось что-то грандиозное. Потому что читатель видит, как маленькое становится чудовищно огромным.

Как это работает на практике? Найди в сцене самый мелкий, самый незначительный предмет или действие. Теперь заставь его нести огромный вес. Не через авторский комментарий, не через слова рассказчика, которые объясняют: «Это было важно». Просто поставь его туда, в центр сцены, как будто это само по себе самое важное в мире. И читатель почувствует несоответствие. Он увидит, что под этой мелочью скрывается целая гора смысла. Один предмет в руках персонажа говорит больше, чем целая сцена. Потому что читатель видит контраст между масштабом предмета и его значением в жизни этого человека.

Смерть. Событие, после которого редактировать собственную биографию уже поздно. Но писатели — ребята упрямые: даже напоследок норовят выдать реплику получше, чем в предыдущей главе. Беда в том, что чаще всего эту реплику придумывают уже потом — благодарные родственники, восторженные биографы, а то и просто желающие хайпа журналисты позапрошлого века.

Возьмём Чехова. Врач по образованию, он умирал в немецком курортном городке Баденвайлере в 1904 году от туберкулёза, и, если верить жене Ольге Книппер, повернувшись к доктору, сказал по-немецки «Ich sterbe» — «Я умираю», — после чего попросил принести бокал шампанского, выпил его, лёг на левый бок и затих. Красиво? Слишком красиво. Историки литературы до сих пор спорят, не подчистила ли Книппер сцену под финал хорошей пьесы — благо режиссёрского опыта ей было не занимать.

Шампанское, впрочем, косвенно подтверждается: врачи того времени действительно иногда подавали игристое умирающим — считалось, что пузырьки облегчают дыхание. Так что легенда, возможно, не врёт. Просто слишком уж литературно всё сложилось.

Гёте умер куда прозаичнее — если, конечно, верить хрестоматийной версии. «Mehr Licht!» — «Больше света!» — якобы произнёс он в 1832 году, и фраза тут же обросла метафорами про свет разума, просвещение и вот это всё. На деле, по воспоминаниям невестки Оттилии, старик жаловался на плохо освещённую комнату и просил открыть ставни. Никакой философии — обычное раздражение почти слепого восьмидесятидвухлетнего человека. Но кто же откажется от красивой метафоры, если она сама плывёт в руки.

Вот так и живём. Легенды удобнее фактов.

Оскар Уайльд подошёл к финалу как истинный денди — по крайней мере, если верить одному-единственному письму его друга Робера Росса. Умирая в дешёвом парижском отеле от менингита, Уайльд якобы бросил взгляд на аляповатые обои в номере и произнёс: «Эти обои чудовищны. Кому-то из нас придётся уйти». Проверить это невозможно — свидетелей рядом не было, — но фраза настолько идеально попадает в образ автора «Портрета Дориана Грея», что даже скептики машут рукой: пусть будет правдой, чёрт с ней, с фактологией.

А вот с Пушкиным всё куда трагичнее и куда лучше документировано — рядом были врачи, друзья, секунданты. Умирая после дуэли с Дантесом, он попросил принести мочёной морошки — той самой северной ягоды, вкус которой почему-то захотелось почувствовать напоследок, — а жене сказал: «Ты ни в чём не виновата». Никакой позы. Просто человек, которому очень больно, и который об этом честно говорит.

Лев Толстой, сбежавший из Ясной Поляны в восемьдесят два года — от славы, от жены, от собственной легенды, — умирал на станции Астапово в комнате начальника вокзала, окружённый журналистами, которые буквально дежурили под окнами, как стервятники у падали (простите, но иначе не скажешь). Последние связные слова разнятся от источника к источнику: то ли «Истина... я люблю много... как они...», то ли просьба к сыну Сергею записать что-то важное, чего никто толком не расслышал. Символично, правда? Человек, всю жизнь искавший главные слова о смысле бытия, ушёл, оставив после себя многоточие.

Ирония судьбы. Или просто судьба — тут уж как посмотреть.

Джеймс Джойс, автор «Улисса», умер в цюрихской больнице в 1941 году после операции на прободной язве, и последними его словами были — внимание — вопрос к врачам: «Разве никто не понимает?» Понимал ли кто-нибудь вообще хоть строчку из «Поминок по Финнегану» — вопрос отдельный и, честно говоря, риторический до сих пор.

Достоевский, умирая в 1881 году от лёгочного кровотечения, попросил принести Евангелие — ту самую книгу, что подарили ему жёны декабристов ещё на каторге в Тобольске, — открыл наугад и попал на притчу о крещении Иоанна, где сказано: «Не удерживай». Жене Анне Григорьевне он сказал, что принимает это как знак: пора уходить. Согласитесь, сложно придумать сцену эффектнее, — и тем удивительнее, что здесь, кажется, всё правда: слишком много независимых свидетелей было в доме.

Набоков в 1977 году, уже в швейцарской клинике, по воспоминаниям сына Дмитрия, беспокоился не о вечности и не о литературном наследии, а о том, что не успел закончить роман «Лаура и её оригинал», над которым работал на карточках. Написал бы ещё одну главу, если бы дали пару месяцев. Такой вот прагматизм вместо философии на смертном одре.

Что объединяет все эти истории? Пожалуй, только одно: нам отчаянно хочется, чтобы гений и в последний миг оставался гением — острым на язык, глубоким, ироничным. А реальность обычно куда скучнее и человечнее: боль, страх, обрывок фразы, который потом додумают за автора благодарные потомки. Не вина писателей в этом — вина наша. Мы просто не готовы поверить, что великий человек может умереть так же путано и негероично, как любой из нас.

Так что в следующий раз, читая очередную цитату «последних слов классика» в подборке для соцсетей, — не спешите восхищаться. Спросите: а кто стоял рядом с блокнотом? И записывал ли вообще, или просто красиво придумал потом, за рюмкой, в память о человеке, которого хотелось запомнить лучше, чем было на самом деле.

Работаю проводником на поезде Москва — Адлер, купейный вагон номер шесть, двенадцатый год как в пути. Насмотрелась всякого — и зайцев ловила, и роды один раз чуть не принимала, слава богу, до Ростова доехали вовремя.

Но такого пассажира, как в прошлом августе, не забуду.

Села семья — мама, папа, дочка лет десяти и попугай жако в клетке, серый такой, важный, смотрит на всех, будто он тут главный. Билет ему отдельный, кстати, не купили — провезли как ручную кладь, хотя я потом жалела.

Птица оказалась говорящая. Причем не просто «Кеша хороший», а полноценно повторяла фразы, которые слышала. А слышала она в основном меня — потому что клетку поставили у самой двери купе, а я мимо каждые полчаса хожу с объявлениями.

К вечеру попугай выучил мое коронное: «Уважаемые пассажиры, через десять минут прибываем на станцию, приготовьте документы».

И начал это повторять. Каждые пятнадцать минут, без остановки на реальное прибытие, просто когда вздумается.

Представьте вагон ночью, все спят, и вдруг из шестого купе раздается моим голосом: «Уважаемые пассажиры, через десять минут прибываем...» Люди вскакивают, документы шарят, кто-то с полки чуть не свалился спросонья.

Я сначала думала, кто-то из соседнего вагона так шутит через дверь. Прибежала разбираться — а там попугай сидит, довольный, головой качает.

Три раза за ночь так подняла весь вагон эта птица. К утру пассажиры уже смеялись, а не злились — придумали игру: угадать, объявляет попугай или я. Голос, кстати, у него мой скопирован был почти точь-в-точь, даже интонацию переняла, с этим легким южным акцентом, который у меня с детства в Краснодаре остался.

Хозяева извинялись без конца, клетку в итоге чехлом накрыли, притихла птица.

На вокзале в Адлере, когда высаживались, попугай мне на прощание выдал моим же голосом: «Уважаемые пассажиры, счастливого пути, следующая остановка — конечная».

Точно рассчитал момент, паршивец. Весь перрон хохотал.

Истинный диалог жит не в словах персонажей, а в паузах между ними. Когда два человека разговаривают, каждый слушает свою внутреннюю музыку, и между их репликами образуется пропасть, где рождается правда. Совет: пиши диалоги так, чтобы читатель ощущал, какие слова персонажи задерживают, боятся произнести, забывают. Молчание должно быть громче речи.

Истинный диалог жит не в словах персонажей, а в паузах между ними. Слушай. Когда два человека разговаривают, они редко слышат друг друга по-настоящему. Один говорит про свое. Другой слушает свою внутреннюю музыку. И между их словами образуется зазор — темный, полный значений, которые они не осмелились произнести.

Этот зазор и есть истинный диалог. Не в словах. В том, что повисает между ними, невысказанное, странное, как хрупкий предмет, который вот-вот упадет на пол и разобьется. Посмотри на диалог в пьесах Чехова — люди говорят об одном, имея в виду совсем другое. Они не договаривают фразы. Они смотрят мимо друг друга. И в этом несовпадении между звучащим словом и подразумеваемым смыслом рождается атмосфера.

Практический трюк: напиши диалог сначала как обычно. Теперь начни удалять слова. Каждый раз, когда персонаж начинает объяснять — обрежь объяснение. Оставь только: «Я...» Точка. Молчание. Другой персонаж понимает (или не понимает) без слов. Фразы должны обрываться на полусогласной. Читатель сам запомнит пропуск. Молчание не должно быть пусто. Оно должно быть заполнено всеми словами, которые персонажи хотели сказать, но не сказали — потому что боялись, потому что стыдились, потому что просто забыли. Вот это молчание будет звучать громче любых восклицаний.

Стейнбек каждое утро точил ровно двадцать четыре карандаша. Прежде чем написать хоть строчку.

Двадцать четыре штуки — это, на минуточку, часа полтора возни с точилкой.

То есть пол-утра великого романиста уходило ровно на то, что у нас называется «ну еще кофейку — и точно сяду».

Вот говорят: медицина у нас теперь культурная, электронная — нажал кнопочку, взял талончик и сиди, гражданин, дожидайся своей буквы. Врут, братцы мои.

Я через эту самую букву два с половиной часа под табло просидел, как верный пес под забором. И вышел из поликлиники хоть без болезни, да без справки. А главное — без гордости. Ту вовсе там оставил, под номером четырнадцатым.

А дело такое. Понадобилась мне справка. Пустяковая, для бассейна — что я, значит, кожей и прочим здоров и людей в воде не заражу. Прихожу. А в вестибюле — новшество. Стоит железный ящик, экран во всю морду, и мигает.

Терминал.

Раньше как было? Стояла тетя Валя в окошке регистратуры, злая, как оса в конце августа, но живая. Сунешь ей полис — она карту твою из шкафа выудит, ниточку послюнявит, талончик выпишет. Тридцать лет тетя Валя сидела. А теперь заместо тети Вали — вот это. И бумажка сбоку: «Уважаемые посетители! Возьмите электронный талон».

Ну, я человек не гордый, культуру уважаю. Подхожу.

А экран мне и выкатывает вопросы, да столько, будто на паспорт сдаю. «Выберите услугу»: запись к врачу, вызов на дом, дежурный терапевт, диспансеризация, прочие вопросы, платные услуги. Шесть штук, и все, доложу я вам, на одно лицо. Стою, читаю. Сзади дышат.

«Гражданин, вы кнопки жать будете или так, любоваться?»

Это за мной уже мужчина в кепке образовался. Я заторопился. А когда я тороплюсь, я, братцы, слепой делаюсь и глухой. Ткнул пальцем — куда попало, лишь бы от мужчины отвязаться. Ящик подумал, погудел и выплюнул мне бумажку.

Буква «К». Номер 014.

Четырнадцатый! У меня аж в груди потеплело. Это ж, считай, четвертым буду от начала мира. Я эту бумажку в кулаке зажал, будто лотерейный билет, и пошел садиться. Гордый. Сел под табло — большое, красное, циферки на нем скачут — и стал ждать свою букву. С достоинством.

Табло тем временем живет своей жизнью. «А015 — кабинет 3». «Б008 — кабинет 12». «Д002 — кабинет 7». Буквы всякие бегают, народ подхватывается, идет. А моей, «К», нету и нету.

Сижу.

Минут через сорок закрадывается во мне мыслишка нехорошая — а не забыли ли про меня? Но я ее отогнал. Как это забыли, когда у меня номер четырнадцатый? Такими номерами не бросаются. Это ж почти начальство.

Сидит рядом старушка, вяжет. Пришла позже меня — я приметил. И вдруг табло ей: «Е003». Она клубочек в сумку, спицы туда же, и упорхнула к врачу. А я сижу. С буквой «К». Как приклеенный.

И тут во мне взыграло. Несправедливость, братцы, она хуже сквозняка — так и продувает. Пришла позже, ушла раньше! Где ж это видано? Я на табло гляжу с укором, будто оно мне лично должно.

Прошел, доложу вам, час. Потом полтора. Потом я счет потерял — да и кто их, эти минуты, в поликлинике считает. Штаны к стулу приросли. Народ вокруг сменился весь, дважды. Только я один, как маяк, свечу под своей буквой.

Наконец не выдержал. Поднялся, кости хрустнули, и пошел к живому окошку — оно все-таки уцелело, в уголке. Сидит там барышня молоденькая, в наушнике.

— Барышня, — говорю с надрывом, — я тут с утра. У меня номер четырнадцатый, буква «К». Обошли меня. Всех вызвали, а я сижу. Справедливость где?

Барышня бумажку мою взяла, поглядела. И так, знаете, губы поджала — жалостливо.

— Мужчина, — говорит, — так это ж «К». Касса. Платные услуги. Вы на оплату записались.

— На какую, — говорю, — оплату? Мне справку. Бесплатно. По полису.

— А по полису — это «А». Терапевт. А вы «К» нажали.

Стою. Осмысляю. Значит, я два с половиной часа с гордостью сторожил свою очередь — деньги в кассу отдать. Право свое, кровное, законное — заплатить. А те, что мимо меня порхали, старушки со спицами, — те по букве «А» шли, задаром, и оттого проворные такие.

— Так возьмите, — говорю, убитый, — мне «А». Терапевта.

— А касса закрылась, — отвечает барышня и в наушник свой: «да-да, я слушаю». — И терапевт до завтра все. Обеденный перерыв. Приходите с утра пораньше.

Вышел я на улицу. Сел на лавочку. Достал из кулака свою бумажку — уже мятую, влажную, будто и она наревелась. Буква «К», номер 014.

И такая, братцы мои, во мне обида, но не на барышню и не на ящик железный. На себя. Ведь я эти два часа не просто сидел — я гордился. Я себя четвертым от начала мира числил, начальством себя воображал. А начальством-то я был, выходит, над одним человеком. Над собой. И того начальника обжулил.

Назавтра-то я пришел. С утра, к самому открытию. И первым делом — к тете Вале в память поклонился. Нет тети Вали. Ящик стоит.

Я на него и жать не стал. Постоял, подышал, да и пошел прямиком к живой барышне в уголок. Без всякой буквы.

Потому как буква, братцы мои, она молчит. А человек хоть и злая оса — а живая.