Полуночные истории

Вот говорят: заведи в дому робота-пылесоса — и заживешь барином. Чистота, дескать, сама собой, а ты лежи на диване да поплевывай в потолок. Врут, братцы мои. Я через эту круглую железку месяц ходил по собственной квартире на цыпочках. И в конце концов сам же перед гостями и осрамился. Из-за одного носка.

Но по порядку.

Привез мне это чудо внук. Внук у меня — существо доброе, но вредное; он входит в квартиру, как участковый, и, пока ты соображаешь, здороваться или нет, у тебя уже все переставлено, подключено и на тебя навешано. «Держи, дед. Пылесос-робот. Сам ездит, сам убирает. Живи культурно». И ушел. А железка осталась.

Круглая. Плоская. Черная, как сковородка. Мигает синеньким глазком и молчит.

Я на нее сперва даже обиделся. Думаю: и это помощник? Блин каменный. Но включил. И тут она, братцы мои, поехала. Тихонько так, с достоинством, вдоль плинтуса — вжик, вжик — будто маленький начальник обход делает. Я аж привстал. А в приложении, которое внук мне в телефон засунул, написано: «Ваш помощник приступил к работе». И имя ему, вишь, можно дать. Ну я и дал. Валерием назвал. Валерой. В честь свояка — тот тоже был маленький, круглый и всюду совал свой нос.

И вот тут, гражданин, все и покатилось.

Потому как Валера этот оказался не помощник, а барин. Настоящий. Заладил ездить каждое утро в восемь — я и не просил, само в телефоне так стояло, — и будит меня жужжанием, будто трактор под кроватью пашет. Встаешь. Убираешь ноги. Тапки, извиняюсь, хватаешь и на стул, потому как ежели тапок на полу — он его сожрет. То есть не сожрет, а заглотит шнурок и подавится, встанет посреди комнаты и пищит. Жалобно. И в телефоне: «Помогите вашему помощнику».

Помогите. Ему. Я, шестидесяти четырех лет от роду, ползаю под диваном на карачках и вытаскиваю из машины собственный тапок. А она пищит и мигает красным — недовольна, видите ли.

И ведь привык я. Вот что обидно.

Привык носки под комод не ронять. Провода в узел завязывать. Табуретку ножками кверху ставить на ночь, чтоб Валере проезд был свободный. Жена бы моя, покойница, царствие небесное, посмотрела на этот цирк — и в милицию бы сдала, честное слово. А я хожу по своей квартире, как гость. На цыпочках. Уступаю дорогу. Скажешь ему нечаянно «извини», когда под ноги подвернется, — и сам себе не веришь.

Ну да ладно бы дома. Дома-то я один, никто не видит.

А тут подошли мои именины.

Собрались, значит, гости. Свояченица Клавдия Петровна с мужем, сосед Гриша с верхнего этажа, и — главное — дочкина начальница, Инга Львовна. Дама строгая, в очках, пахнет дорого, сумочка на золотой змейке. Дочь моя перед ней стелется и меня попросила: «Пап, ты уж не подведи. Культурно посиди».

Культурно. Ну я и решил блеснуть.

Сели за стол, чай, пирог с капустой. И я так, между делом, роняю: «А у меня, между прочим, прислуга имеется. Электрическая. Сама убирает». И — щелк в телефоне. «Валера, — говорю, — работать».

И он выехал.

Выехал, братцы мои, из-под тахты, важный, синим глазком мигает — публика ахнула. Инга Львовна даже очки поправила: «Надо же. Прогресс». А я сижу гоголем, грудь колесом, будто это я его родил и воспитал.

И тут Валера остановился. Посреди комнаты. Пискнул. И — выпихнул из-под себя на середину ковра, прямо к лаковым туфлям Инги Львовны, некий предмет.

Тишина.

Предмет был мой носок. Один. Серый в ромбик. С дыркой на пятке размером с юбилейную монету — я его месяц назад под тахту закатил да и позабыл. И Валера, механическая душа, все это время его там, значит, копил. Хранил. А тут вынес. Как медаль. Как рапорт: вот, хозяин, гляди, чего у тебя под мебелью водится.

Гриша первый прыснул. За ним Клавдия. А после и Инга Львовна не выдержала — сняла очки и хохочет, культурная дама, до слез.

Одна дочь сидела красная, как флаг.

Выключил я Валеру. Из розетки выдернул. Унес на балкон, будто нашкодившего кота. Ночь не спал — думал, все, конец моей барской жизни, завтра снесу его назад в магазин.

А наутро в восемь — жужжит.

Жужжит, окаянный, ездит вдоль плинтуса как ни в чем не бывало. Это, оказывается, дочь его из своего телефона, через полгорода, обратно включила. Пожалела. «Пусть, пап, работает, чего добру пропадать».

Вот и живем. Он убирает, я ноги поджимаю. И тапки на стул. А носки я теперь, братцы мои, только парой ношу и в комод складываю аккуратно, стопочкой. Культурно.

Машина, называется, приучила.

Справку мне велели взять простую. О том, что я по этому адресу проживаю. Казалось бы — живу же. Вот он я, стою. Но живого человека нынче мало. Нужна бумага, что человек живой. Иначе непонятно.

Пришел я в контору, которая теперь называется красиво — «Мои документы». Мои. Хотя документы там как раз не мои, а до меня им и вовсе никакого дела. У входа стоит аппарат. Черный, с экраном. И мигает.

Подошел. На экране — картинки. «Выберите услугу». Я стою и выбираю. Услуг много, а моей нет. Есть «оформление», есть «предоставление», есть «прочие вопросы». Я, видать, и был прочий вопрос. Ткнул. Аппарат подумал, крякнул и выплюнул бумажку. На бумажке — В-047.

В. Сорок. Семь.

Я эту цифру, братцы, потом еще во сне видел.

Сел. Зал большой, светлый, стулья железные, привинченные — чтоб не унесли, надо полагать. Хотя кому нужен стул из «Моих документов». На стене табло. По табло бегут номера. Красным. И приятная такая барышня, механическая, откуда-то из-под потолка объявляет: «Талон А-двадцать три, пройдите к окну номер четыре».

А-двадцать три встал и пошел. Счастливый человек.

Я смотрю на табло, на свое В-047, и понимаю простую вещь: буквы разные. А идут они не по порядку. То А вызовут, то Д, то опять А, то вдруг Е. А мое В — тишина. Будто и нет никакого В на свете. Будто я его сам придумал.

Рядом сидел мужчина в кепке. Держал талон Д-011 и глядел на него с ненавистью.

— Давно сидите? — спрашиваю.

— Час сорок, — говорит. — И заметьте: моих, которые Д, за это время двоих вызвали. Двоих! А эти, — кивнул на табло, — А да Б, так и шастают.

Выяснилось постепенно, всем залом, что буквы — это не просто буквы. Это касты. А — какие-то льготные. Б — по записи. В — вроде меня, прочий вопрос, самый низший разряд. Мы, В, друг друга сразу признали. Как масоны. По страдальческому лицу.

Нас, В, набралось человек восемь. И мы, не сговариваясь, завели свою очередь. Живую. Поверх машинной. Кто за кем пришел — тот за тем и держись, а машина пускай тешится своими буквами.

— Вы за женщиной в синем, — сказали мне. — А за вами вон тот, с папкой.

Порядок. Человеческий. Теплый.

Прошло два часа. Механическая барышня под потолком объявляла свои номера ровным голосом, без совести. Я задремал. Сижу, голова падает — стар уже три часа на железном стуле держаться.

И вот сквозь дрему слышу: «Талон В-сорок семь, пройдите к окну номер два».

В. Сорок. Семь.

А я не встаю. Я сплю. Тело мое сидит, а сам я где-то в другом месте — кажется, помидоры на даче поливаю.

Барышня повторила. И еще раз. И на табло — раз, два — В-047 мигнуло и потухло. Пропало. Следующий, кричит машина, В-052, окно два!

И тут поднялся мужчина в кепке, Д-011, который уже, между прочим, свою Д получил и мог бы спокойно уйти. А он не ушел. Стоял, оказывается, за меня болел.

— Куда?! — говорит он этому В-052. — Куда полез? Дед за Валентиной! Дед три часа сидит! Валентина, скажи!

— За Валентиной, за Валентиной, — загудел весь наш угол. — Пропустите деда! Растолкайте его, что спит-то!

Меня растолкали. Я вскочил, не понимая, где помидоры, где окно. Меня повели под руки, как жениха. Весь зал, все касты — и А, и Б, и гордые льготные — расступились и смотрели с уважением. Машина возражала. Машина все звала В-052. А народ ее не слушал. Народ решил иначе.

Подхожу к окну номер два. За стеклом — девушка, молодая, усталая, с наклейкой на груди «Специалист».

— Справку, — говорю, — о проживании. Вот, три часа...

Она взяла паспорт. Постучала по клавишам. И говорит буднично, не поднимая глаз:

— А зачем вы талон-то брали? Эта справка электронная. Она у вас со вчерашнего дня готова. В личном кабинете лежит. Можно было из дома распечатать.

Я постоял. За спиной у меня дышала живая очередь — восемь человек, которые за меня, за чужого деда, сейчас с машиной воевали.

— А из дома-то, — говорю, — с кем бы я тут стоял?

Девушка впервые на меня глянула. И, кажется, не поняла. Молодая еще.

Справку я в итоге взял. Бумажную. Заплатил бы за нее, честное слово, вдвое — только не за бумагу. А за ту минуту, когда весь зал кричал: «Пропустите деда». Задешево, если подумать. Совсем задешево.

А В-052 я потом, у выхода, пропустил. По-человечески. Мы же с ним, в сущности, одна буква.

История такая. Москва, вторник, будничная погода. В подвале дома на Никитском работали ремонтщики. Один нашел сундук. Старый, пыльный, забытый. В нем рукописи.\n\nПочерк узнаем сразу. Маяковский. Резкий, угловатый, как его стихи. Но текст иной. Не революция. Не трибуна. Просто рассказ. О том, как поэт ненавидел писать стихи. Мечтал быть художником. Революция его поймала без согласия.\n\nПервая строка: "Я писал потому, что помер". Потом смешно и грустно одновременно. Потом просто больно. Парень не знал, что делать с собой.\n\nПочему рукопись затеряна? Предположение экспертов: сам поэт захотел забыть. Спрятал. И скрывалась сто лет.\n\nТеперь в руках литературоведов. Маяковский без монумента. Просто человек. Раненый, сомневающийся, живой.

Не описывай, откуда персонаж. Покажи через его речь. Он пропускает предлоги? Он произносит архаичные слова? Он слишком «правильный», потому что выбился в люди из грязи? Его манера речи — это биография, спрятанная в каждом предложении.

Одна из самых хороших техник создания персонажа — это его речь. Не внешность, не история жизни, а именно то, как он говорит. Практически все об истории персонажа можно вычислить из его диалогов. Откуда он? В какой семье вырос? Как дошел до нынешней жизни? Что его ранит? Все это — в словах.

Пример: персонаж постоянно использует усложненные конструкции, много придаточных предложений, часто запинается, исправляя себя. Это может говорить, что он вырос в образованной семье, но плохо усвоил язык, или слишком рано вышел из этой среды. Признак неуверенности, несмотря на образование.

Другой пример: персонаж говорит коротко, с редкими прилагательными, много глаголов. «Пришли. Сделали. Ушли.» Это может быть рабочий, человек практического склада, или кто-то, привыкший к приказам, к точности. Может быть, это военный.

Третий пример: персонаж постоянно использует архаичные слова, чуть неправильные формы. «Я вам скажу, дарагой» или «как бы ни». Это может быть простой человек, или иммигрант, или старик, который вырос в другое время. Слова выбивают его предысторию, как предают беглеца.

Еще один слой: эмоциональная речь. Какие слова персонаж использует, когда расстроен? «Ужас, просто ужас!» или «фу, гадость»? «Мне это невыносимо» или «мне вот прямо вот невмоготу»? В выборе слов для выражения эмоций вся психология.

Практика: возьми персонажа. Напиши его монолог в три строчки. Вычитай из этого монолога его историю. Намеренно добавь речевые особенности, которые выдают его происхождение, образование, травмы. Главное: это должно быть естественно. Читатель просто услышит, как этот человек говорит, и подсознательно поймет, кто он. Булгаков в «Мастере и Маргарите» делал это мастерски. Берлиоз говорит как советский чиновник, но в его речи проступает паника. Иван говорит как молодой поэт, с энергией и газетными клише. Воланд говорит слишком хорошо, странно правильно.

Сидишь на чужой кухне. Хозяин, отставив чашку чая — про вино, простите, не сегодня, — жалуется, что фирме нужен новый сайт, а старая система рассыпается, как чемодан после десятого перелёта. Ты киваешь. Сочувствуешь профессионально, как умеет только гость, который скоро домой. И забываешь об этом разговоре ровно в тот момент, когда за тобой закрывается дверь.

А зря.

Потому что подобный разговор в девятнадцатом веке стоил бы кому-то денег. Настоящих. Литературные агенты, сводившие Диккенса, Бальзака и Достоевского с издателями, брали свой процент вовсе не за то, что писали романы — они писали письма, ходили на обеды, жили в нужных местах и получали комиссию за факт знакомства. Посредничество — древнейшая профессия после ещё одной, о которой в приличном эссе лучше не упоминать.

Современный вариант этой схемы устроен даже честнее гоголевской. Помните Чичикова, который скупал мёртвые души — фиктивные, несуществующие, годные лишь для афёры с ревизскими сказками? Так вот, здесь всё наоборот: вы приводите живую душу. С бюджетом, с реальной потребностью в автоматизации, с живым директором, который третий месяц мучается с CRM на честном слове и экселе. Чичиков собирал мёртвых, вы — живых. Разница, согласитесь, принципиальная.

Теперь к цифрам, потому что эссе эссе, а бухгалтерия не терпит поэзии.

Вознаграждение за рекомендацию — 10% от суммы контракта. Не 10% от прибыли после вычета всего на свете, как любят формулировать особо изобретательные партнёрские программы, а именно от суммы сделки. Приводите компанию, которой требуется разработка — сайт, мобильное приложение, Telegram-бот, CRM, ИИ-ассистент, да что угодно из длинного списка того, что сегодня называют «цифровизацией» — и если контракт заключается, скажем, на 200 000 рублей, ваша доля составит 20 000. Никакой мистики, простая арифметика восьмого класса.

Контракты, к слову, не ограничиваются суммой чая на кухне. Разброс — от 100 000 рублей за скромный проект до 7 и более миллионов, если речь о крупной компании с амбициями и, соответственно, бюджетом. Чем солиднее заказчик, тем солиднее чек, который в итоге получите вы, не написав при этом ни строчки кода и не потратив ни одного вечера на созвоны с техническим директором.

Механика проста до неприличия. Сначала отвечаете на пару вопросов — это нужно, чтобы рассчитать примерный размер вашего вознаграждения ещё до того, как вы вообще решите, стоит ли ввязываться. Затем заполняете заявку, рассказываете о компании, которую рекомендуете. И дальше просто ждёте: если сделка закрывается, деньги приходят вам. Подробности и форма — здесь: https://маркетпульт.рф/refer.

Стоп.

Сейчас будет самое сложное место в этом эссе — момент, где читатель начинает придумывать причины, почему это не для него. «У меня нет таких контактов». «Мне неловко рекомендовать». «Вдруг не получится».

Знакомьтесь, это голос Обломова, который не встал с дивана даже тогда, когда всё уже было готово встать за него. Это скепсис Печорина, слишком умного, чтобы во что-то поверить, и слишком скучающего, чтобы попробовать. Это Раневская, у которой был прекрасный вишнёвый сад — актив, между прочим, вполне монетизируемый — но она предпочла проговорить его в разговорах, а не продать вовремя. Все трое кончили одинаково: ничем. Не будьте садом, который проговорили.

Потому что контакт, который вы оцениваете живьём за чашкой чая для кого-то другого — готовое решение. Если вы знаете компанию, которой действительно нужна разработка — не абстрактно, а прямо сейчас, — есть команда с более чем двадцатилетним опытом, которая закрывает такие задачи под ключ: сайты и веб-сервисы, CRM и ERP, Telegram-боты и мини-приложения, ИИ-ассистенты на базе современных языковых моделей, мобильные приложения под iOS и Android, интеграции с 1С и AmoCRM, парсеры, автоматизация, финтех-решения с платежами и проверкой клиентов, серверная инфраструктура — весь список умещается на одной странице, а не в перечислении на полстатьи. Посмотреть, что именно делают, можно тут: https://маркетпульт.рф/services.

Здесь важно развести два разных сюжета, чтобы не запутаться, как в позднем романе с тремя параллельными линиями. Если вам самим — или вашей компании — нужна разработка, это одна дверь. Если у вас просто есть знакомый, которому нужна разработка, а вам нужны деньги за факт этого знакомства — это другая дверь, и называется она реферальной программой.

Обе двери, впрочем, ведут в одну и ту же комнату — туда, где чьи-то контакты наконец перестают быть просто вежливым кивком за чужим столом.

Всё.

Занавес мог бы закрыться прямо здесь, но у хорошего эссе, как и у хорошего посредничества, должен быть финал с действием, а не многоточие. Так что если в вашей записной книжке (или, чего уж там, в переписке в мессенджере) есть номер человека, который третий месяц вздыхает про сайт, который давно пора переделать — не молчите. Не будьте Обломовым. Не будьте садом, который проговорили вместо того, чтобы продать. Сделайте то, что литературные агенты делали веками: сведите двоих, кому есть о чём договориться, и возьмите свой честный процент за то, что просто вспомнили нужное имя в нужный момент.

Парикмахер Виктор Аркадьевич стриг Семена Петровича по четвергам вот уже одиннадцать лет. Ножницы, машинка, зеркало напротив — ритуал, отработанный до автоматизма.

После стрижки Виктор разворачивал кресло к зеркалу. "Ну как?" Семен Петрович щурился, кивал: "Красавец". Каждый четверг. Слово в слово.

Дело в том, что Семен Петрович ослеп еще в девяносто третьем. Осколок, госпиталь, три операции — без толку.

Виктор знал. Все в округе знали.

Но кресло разворачивал исправно. Зеркало протирал перед каждым визитом — тряпочкой, специально, чтобы блестело. Для кого, спрашивается?

А недавно, застегивая пальто, Семен Петрович вдруг сказал в пустоту: "Ты зеркало-то зря чистишь, Витя. Я же вижу — глазами твоими вижу, как ты стараешься".

Сенсация. В архиве, которому только разрешили открыться в 2026 году, нашлись письма. Больше сотни. От Шкловского иностранцам. Датированы крайне осторожно: 1920-1960. Обсуждают теорию литературы. Спорят о методе. Делятся идеями, которые потом появились в трудах западных структуралистов.\n\nНо вот что странно. Западные коллеги в каждом письме просят одно: ничего не публиковать. Зачем светиться? Холодная война. Подозрения. Репрессии.\n\nВ СССР архив затаили до XXI века. Теперь эксперты перечитывают всю советскую науку. Оказывается, наши ученые не изобретали, а получали письма из Берлина и Парижа. Невидимый консультант советского литературоведения жил в Ленинграде. И молчал.\n\nТранскрипция заняла два года. Первое издание выходит осенью.

Не создавай персонажа с фобией просто так, как черту характера. Сделай фобию центром его противоречия. Герой боится высоты, но его цель — взобраться на гору. Герой боится людей, но любит женщину, которая на людях. Боязнь — это не слабость, это ловушка, в которую герой попал по собственной вине.

Фобия персонажа — это не просто невроз. Это его скрытая история. Это ответ на вопрос «почему я такой?»

Много авторов относятся к фобии как к бытовой черте. Герой боится пауков. Герой боится темноты. Герой боится экзаменов. Окей, интересно, но что дальше? Настоящая фобия — это внутренний конфликт, завернутый в психологическом оберегу. Это поведение, которое герой сам себе навязал, чтобы избежать чего-то еще более страшного.

Пример: герой боится замкнутых пространств. Кажется, что это просто боязнь клаустрофобии. Но на самом деле? Когда он был ребенком, его запирали в комнате. Но дело не в самом заточении. Дело в том, что во время заточения произошло что-то еще — предательство родителя, боль, унижение. Фобия прячет настоящую травму.

И вот ты пишешь сюжет. Героя, который боится замкнутых пространств, нужно спустить в пещеру. На поверхности — конфликт между фобией и необходимостью. Но на самом деле — конфликт между частью себя, которая хочет избежать травмы, и частью, которая готова ей поклониться.

Техника. Когда герой сталкивается с объектом фобии, он испытывает не просто страх. Он испытывает регрессию — возвращение в прошлое. Его тело отвечает так, как оно отвечало тогда, когда фобия зародилась. Дыхание становится учащенным. Панический ужас — как тогда. Телесная память.

Герой, осознав эту регрессию, может выбрать другой путь. Он может согласиться с фобией, остаться ее рабом. Или он может пройти через нее, пережить ее, и таким образом переписать свою историю. Практика: создай персонажу фобию. Найди корень этой фобии в его прошлом. Построй сюжет так, чтобы герой был вынужден столкнуться с фобией. Результат — герой изменился не потому, что перестал бояться, а потому, что научился жить со своим страхом.

18 июля. Ровно 209 лет назад в Уинчестере остановилось сердце сорокалетней женщины, чьё имя при жизни знали единицы — на обложках её романов стояло скромное «Автор дамы». Джейн Остин. Та самая, что подарила миру мистера Дарси и его мокрую рубашку, хотя сама об этой рубашке даже не подозревала — рубашка появится через сто семьдесят восемь лет после её смерти, в телесериале, и станет культурным событием почище иной коронации.

Она умерла, только не разбогатев. За шесть романов, за десять с лишним лет непрерывной, изнурительной работы над рукописями, которые она прятала под пресс-папье при появлении гостей, Остин получила в общей сложности что-то около семисот фунтов — сумма, которой сегодня не хватит и на скромный отпуск, а тогда едва покрывала платья и почтовые марки, потому что письма в её времена стоили как чугунный мост.

Сегодня её портрет — на английской банкноте в десять фунтов. Ирония, достойная её же пера.

Замужем она не была. Ни разу. Отказала единственному серьёзному предложению — от Харриса Бигг-Уитера, богатого, скучного и на шесть лет младше — уже на следующее утро после согласия. Передумала. И именно поэтому, наверное, написала шесть романов, которые препарируют институт брака точнее любого современного психолога с дипломом: она смотрела на этот рынок со стороны, не изнутри, а значит — видела все швы.

Первая фраза «Гордости и предубеждения» — «Все знают, что молодой человек с состоянием непременно должен подыскивать себе жену» — это не романтика. Это констатация экономического факта, произнесённая с лицом абсолютно невозмутимым. Остин продавала читателям сироп и подсыпала туда яд иронии; читатели глотали и то, и другое, не замечая разницы, и до сих пор не замечают.

Стоп. Давайте честно.

Остин писала анонимно всю жизнь. «Разум и чувства» вышел под подписью «By a Lady». Свет узнал, кто автор скандально острых романов, лишь после её смерти — брат Генри проговорился, гордость перевесила обещание молчать. Она так и не подержала в руках книгу с собственным именем на обложке.

А теперь — про рубашку. В 1995 году BBC экранизировала «Гордость и предубеждение», и Колин Ферт вышел из пруда в мокрой белой рубашке, и Британия, кажется, замерла коллективно. Сцены такой в романе нет вообще. Ноль. Остин её не писала, не задумывала, знать не знала. Но именно этот кадр стал визуальным символом всего её наследия — что само по себе смешно, учитывая, что автор всю жизнь издевалась над людьми, которые судят по внешности.

Бриджет Джонс — это пересказ «Гордости и предубеждения» слово в слово, только вместо балов — офисные вечеринки, вместо писем — голосовая почта. Хелен Филдинг даже не особо скрывала: мистер Дарси остался мистером Дарси, поменялась только галстук. И это лишь одна из сотен адаптаций: болливудская версия, зомби-версия, версия с искусственным интеллектом вместо мистера Коллинза — индустрия перерабатывает Остин со скоростью, с которой перерабатывают нефть.

Почему? Потому что она первой додумалась до формулы, которую сегодня продают под названием enemies to lovers, и которая до сих пор кормит половину BookTok. Дарси высокомерен, Элизабет язвительна, они друг друга терпеть не могут — а потом та самая сцена с письмом, где всё переворачивается. Остин изобрела эту механику двести с лишним лет назад, без всякого маркетингового отдела, просто потому что понимала человеческую психологию лучше большинства современников.

Сравнение с сегодняшним днём напрашивается само. Приложения для знакомств, свайпы влево-вправо, анкеты с указанием дохода — это тот самый брачный рынок, только оцифрованный. Миссис Беннет с её пятью незамужними дочерьми прекрасно вписалась бы в чат мамочек, которые скидывают друг другу профили из Tinder. Ничего принципиально не изменилось; изменился только интерфейс.

В Бате каждый сентябрь проходит Jane Austen Festival — тысячи людей в кринолинах и цилиндрах маршируют по улицам, пьют чай, обсуждают этикет георгианской эпохи, будто ничего не случилось за двести лет. Со стороны это выглядит как массовое помешательство. По сути — комплимент, который писательница вряд ли предвидела, работая за маленьким столиком в гостиной, где её постоянно прерывали визитёры.

Она умерла 18 июля 1817 года, вероятнее всего от болезни Аддисона, хотя точный диагноз до сих пор спорят историки медицины. Похоронена в Уинчестерском соборе — плита не упоминает её как писателя вообще. Просто дочь, просто сестра. Кто-то из семьи посчитал книги делом второстепенным.

Вот в чём соль. Женщина, которую собственная эпитафия не сочла нужным назвать автором, спустя два столетия оказалась одной из самых цитируемых, экранизируемых и коммерчески успешных писательниц в истории английского языка. Рынок, который она так едко высмеивала, в итоге признал её лучшим товаром на собственных полках. Остин, наверное, оценила бы иронию — и записала бы её в следующий роман, будь у неё чуть больше времени.

Вот говорят: красота спасет мир. Слыхал я эту фразу — в санатории на стенке висела, в рамочке под стеклом. Врут, братцы мои. Красота не то что мир — она у меня полулицы без воды оставила. И меня самого чуть без бабы не оставила. А все через один фонтан.

А началось все с поясницы.

Прихватило меня прошлой осенью так, что я неделю ходил буквой «зю» и на людей смотрел исподлобья, как бык. Дали путевку. В санаторий «Березка», под Курганом. И вот там-то, братцы, я его и увидал.

Фонтан.

Стоит посередь клумбы, и вода из него — вверх. Вверх, понимаете! Не в ведро, не в корыто, не по канаве — а прямо в небо, тремя струями, и обратно падает, и на солнце вся горит, будто кто мелкого стекла в воздух сыпанул. Я как встал возле него в первый день — так до ужина и простоял. Радикулит мой, между прочим, к пятнице сам собой прошел. А эта штука в голову засела крепче гвоздя.

Приехал домой — сам не свой. Нюре говорю:

— Мать, будет у нас фонтан.

Она на меня глянула так, будто я сказал, что рожать собрался.

— Какой еще фонтан. Ты воды-то в баню натаскай, вон бочка пустая.

— В том-то и дело, — говорю, — что мы все в баню да в баню. А для души? Для красоты? Живем, как кроты, — из подпола в огород, из огорода в подпол. А чтоб глазу приятно — нету.

В общем, разругались.

А тут еще сосед мой, Микола. Первый на нашей улице спорщик и первый скептик. Ему скажи «здравствуй» — он и то полчаса будет доказывать, что здоровье не от того зависит. Перегнулся через забор, семечки лузгает.

— Слыхал, Егор, ты воду в небо пущать надумал? Ты сперва крышу почини, у тебя ж течет с восемьдесят пятого года.

— Крыша, — говорю, — Микола, дело земное. А я об высоком хлопочу.

— Об высоком он. Барин выискался. Тебе б в санатории и остаться, там как раз таких, об высоком, лечат.

Я смолчал. Смолчал — и стал делать.

Бочку железную выкопал из-под лопухов, отчистил. Насос достал, «Малыш», — сорок два рубля, между прочим, кровные. Трубок медных у Петровича с фермы выпросил. Форсунку сам выточил, из старой лейки. Неделю возился, руки пообдирал, Нюра со мной не разговаривала — обедать ставила молча, будто чужому.

И вот — вечер. Суббота. Солнце уже низкое, красное, за колокольней садится.

Включил.

Поначалу — ничего. Захрипело, забулькало, вода из форсунки выплюнулась комком, как будто фонтан подавился. Микола у забора аж крякнул от удовольствия. А потом — пошло. Струя вверх — тонкая, ровная, метра на полтора. И встала. И держится.

А солнце-то низкое. И в этих брызгах — радуга. Маленькая, своя, домашняя радуга, прямо у меня на огороде, промеж грядок с луком.

Народ собрался. Вся улица. Бабы ахают, ребятня визжит, руки под воду суют. Даже Нюра вышла, встала в дверях, фартук теребит — и молчит, но уж по-другому молчит, я эту разницу за тридцать лет изучил.

А Микола — Микола подошел ближе всех. Постоял. Кепку снял. И тихо так, не для спора, а для себя:

— Ишь ты. Красиво, черт.

Вот за это «красиво», за одно это слово от первого скептика, я, братцы, всю неделю мучился. И, скажу вам, окупилось.

Стоял я, дурак, гордый, до самой темноты. Фонтан журчит, звезды повылазили, соседи разошлись довольные. И насос я выключить забыл. От счастья.

А «Малыш»-то мой тянул воду не из бочки. Из колонки уличной. А колонка — от водонапорной башни, что на всю нашу Нижнюю улицу одна.

К утру башня — пустая.

Вышел я на крыльцо, а под воротами уже стоит народ. С ведрами. И не любоваться пришли. Бабка Шура впереди, как командир:

— Егорка! Скотину поить нечем! Ты чего, аспид, всю воду в небо-то упустил?!

Всю. До капли. Красота, она, оказывается, воду любит. Много.

Воду потом дали. Через день, как башню наполнили. Микола, конечно, свое взял — ходил по улице и каждому докладывал, что он с самого начала предупреждал, про крышу и про барство. Спорщик, что с него возьмешь.

А фонтан я ломать не стал. Пущай стоит.

Только теперь я его через бочку гоняю, по кругу — своя вода, ничью башню не трогает. И включаю раз в месяц, по воскресеньям, минут на пять. Позовем Нюру, сядем на лавку, глядим на радугу.

На красоту, я так скажу, воды не жалко.

Жалко, что ее на всех сразу не хватает.