Попаданцы

Валерка Пахомов кормил горячий цех двадцать два года. Девятьсот порций в смену. Гуляш, рассольник, компот из сухофруктов, и вечное «мужчина, не задерживайте раздачу».

Руки знали работу лучше головы.

В ту февральскую ночь он вышел вынести помои — два ведра, тяжелые, воняющие капустой и подгоревшим жиром. У баков всегда наледь. Он это знал. Знал и все равно поскользнулся — нога ушла вбок, ведро вылетело из руки, и Валерка, коротко и обидно матюгнувшись, полетел куда-то, где никаких баков быть не должно.

Приземлился коленями в грязь.

Холодную, но не февральскую — сырую, глинистую, с запахом дыма и чего-то жженого, органического, нехорошего. Он поднял голову. Вместо родного фонаря над мусоркой горела стена. Настоящая. Каменная, метров восемь, с зубцами, и по этим зубцам метались люди с факелами, и орали не по-русски.

— Это че, — сказал Валерка ведру. Ведра рядом не было.

Потом за стеной ударило. Глухо, тяжело, будто кувалдой по бетонной плите, и стена дрогнула — он почувствовал это коленями. Где-то наверху завопили. Мимо пробежал мужик в стеганке и с копьем, глянул на Валерку, притормозил.

— Ты откуда, толстый? — спросил мужик. По-русски. Ну, почти. Слова были чужие, а понималось само, как будто в голове кто-то тихо переводил, шевеля губами.

— Из Череповца, — честно ответил Валерка.

Мужик кивнул, будто это все объясняло, и убежал.

К утру Валерка узнал, где он. Крепость называлась Гронвальд. Стояла в горах, держала перевал, и вот уже девятый день ее обкладывало войско какого-то там маркграфа — Валерка имена не запоминал, не за тем в столовке двадцать лет стоял. Важно было другое.

В Гронвальде кончалась еда.

Это он понял сразу, носом. Повар нос имеет тренированный. Пахло голодом — тем особым кислым духом, когда люди варят лебеду с горстью муки и делают вид, что это каша. Он прошел в нижний двор, где стояли котлы, и у него внутри все перевернулось. Не от страха. От профессионального возмущения.

Четыре бабы и один старик готовили на восемьсот человек. В грязных котлах. Без графика. Половину продуктов гноили, потому что складывали как попало. Мясо — а мясо еще было, солонина в бочках — резали такими ломтями, что на порцию уходило вдвое больше нормы, а на другой день оставались с пустыми руками.

— Так, — сказал Валерка. — Ну-ка.

Его послали. Понятно куда. Толстый чужак в непонятной куртке лезет учить.

Тогда он сделал единственное, что умел лучше всех на свете. Отобрал у старика черпак, взял бочку солонины, велел притащить все, что есть — лебеду, ту самую, крупу на донышке, кости, три вялых репы и мешок сухих яблок, который тут держали, кажется, на растопку. И начал варить.

Главный фокус столовой — не еда. Главный фокус — что горячего много, оно пахнет, и его хватает всем.

Он растянул солонину костным отваром. Бросил лебеду не в кашу, а в суп, где она терялась. Заправил чем-то жгучим, что нашел у старика в мешочке — местным перцем, драл горло, но глушил вкус бедности. А из мешка сухих яблок сварил компот. Большой чан. Кисло-сладкий, горячий, с дымком.

К полудню во дворе стояла очередь.

Восемьсот голодных, злых, девять дней жравших лебеду мужиков — и вдруг горячий суп, в котором плавает мясо, пусть по ниточке, но плавает, и кружка сладкого компота сверху. Валерка стоял на раздаче. Как дома. «Не задерживай, проходи, кому добавки — вон в тот край».

Люди ели и смотрели на него как на святого.

А он смотрел на бочки и считал. Считать он умел — попробуй не научись, когда план в порциях, а недостачу вешают на тебя. По его прикидке, при таком расходе еды хватало на пять дней. При прежнем — на два. Три лишних дня. В осаде три дня — это целая жизнь.

— Ты нас не спасешь супом, — сказал ему вечером комендант. Хмурый дядька со шрамом через бровь, звали его Дерек. — У них таран. Завтра-послезавтра ворота лягут.

— Суп — это чтоб дожить до завтра-послезавтра, — ответил Валерка. — А насчет тарана… покажи ворота.

Таран был серьезный. Бревно под навесом из мокрых шкур, качали десять человек, лупили в окованные ворота, и ворота уже трещали. Лить сверху смолу пробовали — шкуры мокрые, не горит.

Валерка смотрел на таран и думал про фритюр.

Про тот случай, когда молодой поваренок в его цеху вылил в горячий жир кружку воды — просто так, дурак, — и как рвануло. Как масло вскипело и выплеснулось огненным облаком, и парню обожгло всю руку, и Валерка потом писал объяснительную, и был скандал, и техника безопасности.

Вода в кипящем жире расширяется мгновенно. В полторы тысячи раз.

— Дерек, — сказал он медленно. — У вас масло есть? Много. Жир, олифа, что угодно, что горит.

Масла нашли. Целый склад лампадного — тут им светильники заправляли. А еще Валерка велел собрать всю воду, что не жалко, и держать наготове котлы.

Ночью, когда таран снова подошел к воротам, они не стали лить масло сверху — оно бы стекло по мокрым шкурам, и все. Они пропитали маслом старую солому и тряпье, спустили этот ком прямо на навес тарана, подожгли стрелой. Шкуры мокрые — да. Но солома под ними занялась, и пламя пошло по маслу, и стало жарко, очень жарко.

А вот тогда — тогда сверху рухнули котлы. С водой.

Вода — в разогретое маслом пламя.

Бахнуло так, что Валерка, стоя на стене, присел. Огненный шар накрыл навес, людей под ним, само бревно. Крик стоял такой, что он потом три ночи не спал. Цена. У всего есть цена, и он ее услышал в ту ночь до последней ноты.

Таран сгорел. Ворота устояли.

Маркграф снял осаду через два дня — не от тарана дело, просто у него самого кончилась еда, а в горах зима, и грабить было нечего. Ушел. Гронвальд выстоял.

Валерку носили на руках. Ему совали монеты, звали остаться, поставили во главе всех кухонь крепости, и комендант Дерек, тот самый, со шрамом, налил ему первым и сказал странное:

— За тобой придут.

— Кто?

— Маркграф. Он не дурак. Он уже знает, что крепость держал не меч. Держала кухня. — Дерек посмотрел на него поверх кружки. — Такого повара, толстый, любой сеньор хочет себе. Мирно попросит. А не выйдет мирно — заберет.

Валерка отхлебнул. Компот. Свой, вчерашний, остывший.

Остывший, а все равно лучше, чем был у старика.

Он подумал про Череповец, про столовую номер четыре, про баки с наледью, куда его так и не вернуло. Подумал без надрыва — как о вокзале, с которого уже уехал поезд. Дом остался там. А тут — восемьсот человек, которых он не дал уморить, три лишних дня, компот и цена в ушах.

— Пусть приходит, — сказал он. — Я ему такой борщ сварю, что он свою войну забудет.

Дерек засмеялся. А Валерка уже думал, где в этой крепости достать нормальную капусту. Потому что борщ без капусты — это, извините, не борщ. Это недоразумение.

И до маркграфа надо было успеть.

У Аркадия Гнездилова была теория: если что-то в мире идет наперекосяк, значит, где-то не сошелся баланс.

Он проверял эту теорию двадцать восемь лет, сидя главбухом на саратовской мебельной фабрике «Уют». И теория ни разу не подвела. Развалился отдел сбыта? Смотри дебиторку. Уволился директор? Ищи, где спрятали НДС. Все в жизни — проводки. Кто-то должен, кому-то должны.

Попал он тоже как-то по-бухгалтерски.

Сидел вечером над годовым отчетом, сверял остатки, глаза слипались. Потянулся к калькулятору — старому, «Ситизен», с залипающей кнопкой «плюс». Нажал итог. И вместо суммы на табло вспыхнуло чужое:

[Добро пожаловать, Носитель. Инициализация…]

Потом кабинет с шкафами дел сложился, как убранная простыня, и Аркадий оказался сидящим за грубым деревянным столом. В зале. В таверне, надо полагать, — судя по запаху прогорклого масла и немытых тел.

Над его собственной головой висела строчка. Полупрозрачная, светящаяся:

[Аркадий Гнездилов. Уровень 1. Класс: не определен.]

— О, — сказал Аркадий. — Понятно. Не определен.

Врать не буду: он не удивился так, как удивился бы нормальный человек. Аркадий вообще плохо удивлялся. Профессиональное. Когда двадцать лет ищешь пропавшие шесть копеек в акте сверки, разучаешься паниковать. Начинаешь искать причину.

Причина нашлась быстро.

Его занесло в гильдию. Называлась она «Стальные Вепри» — Аркадий про себя сразу окрестил ее ООО «Вепрь», так привычнее. Гильдия воевала с монстрами, брала квесты, качала уровни. И — тонула в долгах. Это Аркадий понял в первый же вечер, просто послушав, как за соседним столом ругаются двое.

— Опять зелий не завезли! А в казне пусто!

— Так рейд же принес сорок золотых!

— Принес. А ушло — шестьдесят. Куда — не знаю.

Аркадий поставил кружку. В груди потеплело — знакомо, сладко. Так теплеет, когда в чужом отчете видишь дыру, а рядом никто ее не видит.

— Простите, — сказал он, вставая. — А книга учета у вас есть?

На него посмотрели, как на говорящую табуретку.

Книга была. Толстая, в кожаном переплете, вся в винных пятнах. Вел ее казначей по имени Бурдюк — и вел, мягко говоря, творчески. Аркадий листал ее при свече полночи, и с каждой страницей внутри у него нарастало не возмущение даже — восторг. Профессиональный. Такого бардака он не видел никогда. А он видел многое.

Золото списывали «на нужды». Зелья покупали у одного и того же торговца по тройной цене. Половина добычи с рейдов вообще не приходовалась — «делили на месте». Классика. Схема стара как мир — что наш, что этот.

К утру у Аркадия была не таблица. У Аркадия была картина преступления.

— Слушайте меня, — сказал он на общем сборе, разложив листы. Говорил тихо, без нажима — как говорят люди, за которыми правда цифр. — Ваша гильдия зарабатывает достаточно. Вы не бедные. Вас обкрадывают.

— Кто?! — рявкнул глава гильдии, здоровенный детина по имени Гром.

— По документам? Все понемногу. По факту — вот он.

И Аркадий положил палец на строку. Торговец зельями Пиявус, что сидел тут же, за столом, приглашенный как «уважаемый партнер». Пиявус побледнел. Аркадий развернул к нему листы — спокойно, буднично, как разворачивал акт сверки нерадивому поставщику.

— Вот тут вы продали им шестнадцать зелий. А в вашей же расписке — двадцать четыре. Восемь зелий, которых не было, оплачены золотом, которое было. Каждую неделю. Полгода. Итого…

Система, до этого молчавшая, вдруг мигнула у Аркадия над головой:

[Обнаружено скрытое несоответствие. Проверка данных…]
[Класс определен: Аудитор.]
[Навык получен: Сведение остатков.]
[Уровень 4.]

Аркадий скосил глаза на строчку. Хмыкнул. Даже здесь, значит, за найденную недостачу дают повышение. Логично. Хоть что-то в этом мире логично.

— Что это? — прошептал кто-то. — Он прыгнул на три уровня. Без боя.

— Он нашел вора, — сказал Гром медленно. — Система считает это подвигом.

Пиявус рванул к двери. Не добежал — навык «Сведение остатков» оказался пренеприятной штукой: над головой торговца развернулась вся его бухгалтерия, светящаяся, для всех видимая, до последней украденной монеты. Спрятать было нечего. Цифры не врут. Цифры вообще единственное, что никогда не врет, — Аркадий знал это тверже, чем собственное имя.

Пиявуса увели.

Вечером Гром подсел к нему. Поставил две кружки.

— Останешься? Нам такой нужен. Не мечом махать — казну держать. У нас таких, как ты, отродясь не было.

— Я домой хочу, — честно сказал Аркадий. — У меня годовой отчет не сведен. Двадцать восьмое число на носу.

Гром не понял ни слова, но кивнул уважительно.

Аркадий отхлебнул. Пиво было дрянь — теплое, кислое. Впрочем, он и хорошего пива не любил.

Он уже собрался объяснить, что домой ему правда надо, что дома фабрика, теща, гараж и налоговая, — как Система снова мигнула. По-другому. Не приглашая. Предупреждая.

[Внимание. Обнаружена аномалия баланса мира.]
[Дебет мира: не сходится с кредитом.]
[Расхождение: критическое.]
[Желаете провести полную ревизию?]

Аркадий замер с кружкой у рта.

Вот оно что.

Одно дело — вороватый торговец в одной гильдии. А тут Система прямым текстом говорила ему: где-то в этом мире не сходится большое. Очень большое. Кто-то тянет золото не из одной казны — из всех сразу. Из самой ткани мироздания, если по-бухгалтерски. И этот кто-то делал это давно, аккуратно, по чуть-чуть — как все настоящие расхитители.

По чуть-чуть. Каждую неделю. Полгода? Век? Тысячу лет?

Аркадий поставил кружку. Медленно. Аккуратно, чтоб не звякнула.

В груди снова потеплело — но теперь по-другому. Так теплеет перед большой работой, от которой не отвертишься.

— Гром, — сказал он ровно. — Мне понадобится главная книга. Не ваша. Мировая. Такая есть?

Гром долго молчал. Потом сказал тихо:

— Есть. В столице. В храме. Ее тыщу лет никто не открывал — говорят, кто откроет, тому цифры глаза выжгут.

— Цифры глаза не выжигают, — сказал Аркадий Гнездилов и встал, подтягивая рукава. — Цифры выжигают глаза тем, кому есть что прятать.

До столицы было пять дней пути.

Дебет с кредитом не сходился. А это Аркадий Петрович терпеть не мог.

В круглосуточном на первом этаже пятиэтажки Людмила Петровна работала одна. С полуночи до восьми. Спальный район, окраина Твери, ни одной живой души: только фонарь мигает над остановкой да собаки где-то во дворах перебрехиваются друг с другом о своем, собачьем.

За двадцать два года за прилавком ее было уже нечем удивить. Пьяных видала. Гопников видала. Одного, помнится, гнала шваброй до самой автобусной остановки — и догнала.

А тут вот.

Первый нечеловек пришел в среду.

Три двадцать ночи. Лампа дневного света мигает — надо менять, все руки не доходят. Звякнул колокольчик над дверью. И к кассе, пригибаясь, чтобы не снести башкой стеллаж с чипсами, подошло нечто. Ростом с холодильник «Бирюса». Серое, мохнатое, с глазами как две фары дальнего света. Пахло от него мокрой псиной, погребом и почему-то — укропом.

Людмила подняла глаза от кроссворда. Опустила обратно.

— Спички есть? — спросило нечто. Басом, от которого задребезжали бутылки в холодильнике.

— Третья полка слева, — сказала она. — И хлеб не лапай. Написано же: руками не трогать.

Нечто послушно убрало лапу от батона. Взяло спички. Постояло, переминаясь, — половица под ним хрустела, как под мешком картошки.

— А ты... не боишься? — спросило оно почти обиженно.

— Милок, — Людмила отложила ручку. — Я на этой кассе такое видала, что тебе, лохматому, и не снилось. Плати давай. Двадцать три рубля.

Нечто вытащило из-под шкуры монету. Тяжелую, черную, с квадратной дыркой посередине — таких Людмила в жизни не держала. Положила в отдельную ячейку. Разберемся.

*

Дальше — пошло-поехало.

Выяснилось, что ее магазин стоит на каком-то стыке. Шов, как объяснила потом одна бабка — совсем крохотная, в платке, с глазами-угольками, приходившая за солью каждую пятницу. Место, где наш мир и тот, другой, притерлись друг к другу так плотно, что по ночам протекают. И весь этот протекший народ — лешие, banники, шишиги, кто-то еще, у кого и названия-то нет, — шел к единственному горящему окну в округе.

Потому что где еще в три ночи купить спички, соль и, простите, пельмени.

Людмила приспособилась.

Нечисть, оказалось, — покупатель смирный. Куда смирнее пьяных с соседней стройки. Не хамит, не ворует (почти), сдачу берет какую дают. Главное — установить правила. А правила Людмила Петровна умела ставить так, что и участковый завидовал.

Перечница на прилавке — «для тех, кто без денег, отсыпь соли, и вали». Мел под кассой — черту провести, если кто буянит. Иконка в углу — от одних, пучок сухой полыни над дверью — от других, порядок есть порядок, всем сестрам по серьгам.

[Так у нее завелась своя система. Не игровая — торговая. Кто платит черными монетами — тем товар с верхней полки, залежалый, который живым не продашь. Кто платит настоящими — тем свежее. Баш на баш.]

Жизнь наладилась. Даже выручка пошла: черные монеты, оказалось, старьевщик на рынке брал за настоящие деньги, думал — антиквариат. Ну и пусть думает.

*

Беда пришла в ноябре. Как всегда — под утро, в самую глухую смену.

Звякнул колокольчик. Но как-то не так звякнул — надтреснуто, через силу. И холодом потянуло — не с улицы холодом, а вот прямо изнутри, из-под пола, будто кто открыл дверь в вечную мерзлоту.

Вошел высокий. В человеческий рост, но неправильный — суставы гнулись не туда, и лицо было красивое, гладкое, восковое, как у манекена в витрине. Улыбался. Зубов было слишком много.

— Хозяюшка, — сказал он голосом сладким, как просроченный сироп. — А продай-ка мне порог.

— Чего?

— Порог. Твой. Тот, что нас держит. Я хорошо заплачу. — И высыпал на прилавок горсть монет, но уже не черных, а золотых, живых, они шевелились как жуки.

Людмила поняла. Не умом — нутром, тем самым, что двадцать два года чуяло вора раньше, чем тот протянет руку. Продай порог — и хлынет. Не смирная нечисть за спичками, а вот это вот. Гладкое. И тогда весь район, все ее пятиэтажки, все спящие в них люди...

— Не продается, — сказала она.

— Все продается, — улыбнулся восковой шире. Слишком шире. — У всего есть цена. Назови свою.

И вот тут Людмила Петровна сделала то, чего он не ждал.

Она не стала звать попов, не стала брызгать святой водой, не полезла за иконкой. Она сделала то, что делала тысячу раз с наглыми поставщиками, с проверяющими, с хамами, которые думали, что раз ночь — то можно.

Она улыбнулась в ответ. И взяла со стойки чековую ленту.

— Хорошо, — сказала она сладко. — Порог продам. Оформляем. Только у нас все честь по чести, с документами. Ваше полное имя? Настоящее. Для договора.

Восковой запнулся.

Потому что имя — настоящее имя — это единственное, чего такие, как он, отдать не могут. Отдашь имя — и ты уже в ее кассе, в ее тетради, в ее системе. А система Людмилы Петровны за двадцать два года не давала сбоев ни разу.

— Я... — он попятился. Улыбка поплыла, как воск у огня. — Мне не нужен договор.

— Без договора не отпускаю, — отрезала Людмила и щелкнула ручкой. — Фамилия? Имя? Или, — она чуть подалась вперед, и голос стал тем самым, от которого гопники бежали до остановки, — или порог не про твою честь, милок. Иди отсюда. Пока я полынь не сняла.

Он ушел. Задом. И колокольчик ему на прощанье звякнул — уже нормально, чисто.

*

К утру пришла бабка в платке. Взяла соль. Посмотрела на пустую ячейку с золотыми монетами — те к рассвету истаяли, как иней.

— Отшила, значит, — сказала бабка. Не спросила — сказала.

— Отшила, — Людмила уже мыла пол. — Ходят тут всякие. Порог им продай. Обойдется.

Бабка покивала. У двери обернулась.

— Он вернется, Петровна. Такие возвращаются. И в другой раз имя, может, и назовет — чужое. Ты гляди.

Людмила выжала тряпку.

За окном светало. Ехал первый автобус, пустой, желтый. Скоро сдавать смену Ленке, а Ленка ничего не знает и не должна, пусть спит спокойно, дуреха.

А Людмила посмотрела на свою полынь над дверью. На мел под кассой. На перечницу.

— Пусть возвращается, — сказала она пустому магазину. — Тетрадь новую заведу. Разлинуем.

Смена началась как обычно — с того, что приложение зависло.

Артем стоял под козырьком у входа в темный двор на Уралмаше, тыкал в экран мокрым пальцем и матерился вполголоса. Дождь. Не ливень даже, а такая уральская морось, которая не льет, а просто висит в воздухе, и ты в ней мокнешь, как белье на балконе, — медленно и безнадежно.

Термосумка оттягивала плечо. Внутри остывал чей-то том-ям, и с каждой минутой опоздания рейтинг Артема таял, как этот самый суп.

Потом пришел он. Заказ.

Переулок Свечной, дом семь. Артем такой улицы не знал, а он знал их все — все дворы, все проходняки, все дырки в заборах от Пионерского до Ботаники. Карта пожала плечами: точка стояла где-то между старой котельной и гаражами, там, где по спутнику вообще ничего не было. Пустырь.

Любой нормальный курьер такое скинул бы обратно в общий котел. Пусть новенькие мучаются.

Артем — принял. За четыре года развозки он усвоил одно правило, простое и тупое, как гвоздь: заказ есть заказ. Скинешь один — привыкнешь скидывать. А там и рейтинг, и премия, и вообще.

Он пошел через гаражи.

Между двумя ржавыми боксами, за которыми, по всем законам физики, должна была быть глухая стена, обнаружился проход. Узкий, кирпичный, с лужей посередине, отражающей фонарь, которого нигде не было видно. Артем переступил лужу. Сделал еще шаг. И еще.

А дождь вдруг кончился.

Не постепенно. Просто — раз, и над головой чужое небо, лиловое, в две луны, и воздух пахнет не мокрым асфальтом, а дымом и чем-то сладким, вроде подгоревшего варенья. Под ногами — брусчатка. Кривая, живая, будто ее клали пьяные тролли на глазок.

— Ну зашибись, — сказал Артем в пустоту. — Приехали.

Перед глазами вспыхнуло. Прямо в воздухе, полупрозрачное, как экран смартфона на солнце:

[Добро пожаловать, Курьер.]
[Гильдия Дальней Доставки приветствует нового Носильщика.]
[Уровень 1. Выносливость: 4. Скорость: 5. Репутация: 0.]
[Активен заказ: том-ям (1 порция). Сохранность: 82%. Доставьте, чтобы начать путь.]

Артем поморгал. Провел рукой сквозь буквы — пальцы прошли насквозь, только чуть закололо, как от разряда статики с синтетической шапки.

— Слышь, — сказал он экрану. — А обратно как?

Экран промолчал. Экраны, они такие. Молчат в самый нужный момент — что здесь, что дома.

*

Город назывался Свечной. Тот самый переулок, только раздувшийся до целого города, — башни, кривые улочки, вечно горящие фонари в форме оплывших свечей. И везде — курьеры. Мальчишки, старики, женщины с корзинами, все с сумками наперевес, все куда-то бегут. Оказалось, вся местная жизнь держится на доставке: маги не выходят из башен, знать не выходит из дворцов, а все, что нужно перенести из точки А в точку Б, тащат Носильщики Гильдии.

Артем отдал том-ям грустному алхимику на третьем этаже. Тот принял коробку, понюхал, скривился и все равно поставил печать.

[Заказ выполнен. Репутация +1. Открыт навык: Чутье Пути.]

— Слушай, отец, — Артем привалился к косяку. — Мне бы домой. У меня там смена, вообще-то. И кот некормленый.

Алхимик посмотрел на него поверх очков — обычных, между прочим, очков, в тонкой оправе, будто из оптики на районе.

— Домой отсюда одна дорога, — сказал он. — Через Гильдию. А в Гильдию пускают только тех, у кого репутация полста. У тебя — единица. Так что бегай, парень. Бегай.

Вот так.

*

Репутацию Артем набивал две недели. Или три. Или дней десять — тут время текло как кисель, и он бросил считать. Таскал свитки, склянки, живых улиток в банках, один раз — говорящую голову какого-то графа (голова всю дорогу жаловалась на сквозняки).

И он был хорош. Неожиданно хорош.

Потому что здешние курьеры бегали по большим улицам — так положено, так безопасно, так делали деды. А Артем знал главное, чему учит любого доставщика родной город: короткий путь всегда идет через дворы. Он лез в подворотни, срезал через заброшенные лестницы, спрашивал дорогу у нищих (нищие всегда знают район лучше картографов — это универсальный закон). За неделю его «Чутье Пути» прокачалось так, что город раскрылся ему, как ладонь.

[Уровень 6. Репутация: 44. Навык: Торг — начальный.]

А потом дали Заказ. С большой буквы. Тот, от которого отказались все.

*

В Свечном был квартал, куда не совались. Пепельный Ряд — выгоревший, тихий, полный не то духов, не то бандитов, не то того и другого сразу. А в самом его сердце, в черной башне, сидел архимаг по прозвищу Скупой, и раз в год он делал заказ: горячий суп из Верхнего города. Именно горячий. Остыл хоть на градус — заказ провален, курьер не возвращается, и никто уже не уточнял, что значит «не возвращается».

Путь длинный. Свеча в руке заказчика — короткая. Пока горит — считается. Погасла — все.

Все бежали в обход, большими улицами. Все не успевали. Суп остывал.

Артем выслушал условия, сидя на ступеньках Гильдии, и медленно жевал местную лепешку.

— То есть, — сказал он наконец, — вся проблема в том, что жратва стынет по дороге. Да?

— В этом вся суть Пепельного Заказа, — торжественно кивнул гильдейский. — Ни один Носильщик за сто лет...

— Термосумка, — сказал Артем.

— Что?

— Термо-сум-ка.

Он стянул с плеча свою. Ту самую, красную, с которой попал сюда, — с оторванной лямкой, с логотипом сервиса, наполовину стертым. Обычная курьерская сумка с фольгированной подкладкой. Пятьсот рублей на маркетплейсе. Держит тепло сорок минут — проверено тысячей заказов, сотней пятиэтажек, миллионом холодных подъездов.

Местные на нее молились бы, если б знали.

*

В Верхнем городе ему налили суп. Артем затянул фольгу, застегнул молнию, проверил — не булькает, не течет. Спросил у слепого попрошайки короткую дорогу через Пепельный Ряд. Тот показал.

И побежал.

Не по улицам — по крышам, по обвалившимся лестницам, через двор с сухим фонтаном, через дыру в стене, которую двести лет не замечали местные, потому что двести лет ходили только там, где положено. Тени тянулись к сумке. Артем не оглядывался. Оглядываться, когда бежишь с горячим заказом, — потерять секунды, а секунды — это рейтинг, а рейтинг — это жизнь. Что здесь, что дома. Разница только в буквальности.

Он ввалился в черную башню, когда свеча оплыла до последнего сантиметра. Огонек дрожал. Дернулся. Почти лег.

Артем поставил на стол миску. Открыл фольгу.

Пар.

Горячий, наглый, живой пар поднялся к потолку. Скупой — тощий старик, весь в черном, с лицом человека, которому сто лет никто ничего не приносил вовремя, — наклонился над миской и долго молчал.

— Горячо, — сказал он тихо. И что-то в его голосе сломалось. По-хорошему сломалось.

[Пепельный Заказ выполнен. ВПЕРВЫЕ ЗА 100 ЛЕТ.]
[Репутация: МАКСИМУМ. Открыт ранг: Мастер Дальней Доставки.]
[Награда: Ключ Гильдии. Открывает любую дверь. В том числе — домой.]

Артем взял ключ. Тяжелый, теплый, похожий на брелок от домофона, только золотой.

Домой.

Он уже развернулся к двери — и тут Скупой, не поднимая глаз от миски, обронил:

— Курьер. Раз ты можешь носить горячее... У меня есть еще один заказ. Далеко. Очень далеко. Туда, откуда даже я боюсь заказывать.

Артем остановился в дверях. Покрутил ключ в пальцах. Кот дома, конечно. Смена. Морось эта уральская.

Но в груди что-то дернулось — азартно, как перед новым адресом, которого нет на карте.

— Куда нести-то? — спросил он. — И сколько порций?

Костя Синицын знал склад лучше, чем самого себя.

Тридцать тысяч ячеек, четыре этажа стеллажей, зона отгрузки, зона брака, холодный ангар под Екатеринбургом, где зимой изо рта шел пар даже в помещении. Комплектовщик третьего разряда. За смену — двенадцать тысяч шагов, восемьсот собранных заказов и поясница, которая к утру превращалась в отдельное живое существо с дурным характером.

Работал он хорошо. Даже слишком. Начальник смены как-то сказал: «Синицын, ты не человек, ты живой WMS». Костя не обиделся. Он и правда держал в голове всю карту склада — где что лежит, что куда быстрее донести, какой маршрут короче. Программа считала оптимальный путь за секунду. Костя считал лучше. Программа не знала, что на стеллаже Б-семь полка проседает и коробки надо ставить с краю.

В ту ночь он собирал крупный заказ. Наушник в ухе — там играло что-то бодрое, — сканер в руке, тележка впереди. Проход между А-14 и А-15, самый длинный на складе, полкилометра стеллажей до потолка.

Лампа над головой мигнула.

Погасла.

Костя даже ругнуться не успел. Темнота была ровно одну секунду — а когда свет вернулся, это был не свет. Это было солнце. Настоящее, утреннее, бьющее сквозь листву. Стеллажей не было. Тележки не было. Был лес — сосны, папоротник, роса на паутине — и стоял Костя посреди этого леса со сканером в руке, как дурак.

Перед глазами висела строчка. Прямо в воздухе, полупрозрачная, будто наклеенная на мир:

[Добро пожаловать, Носитель. Мир: Аркенхольд. Класс не определен.]
[Уровень 1. Сила: 3. Ловкость: 4. Ум: 8. Свободных очков: 0.]
[Навыки: нет.]

— Ум восемь, — сказал Костя вслух. — А остальное по трешке. Ну спасибо.

Строчка мигнула и погасла.

Дальше было не до философии. Из-за деревьев вышли люди — трое, в кожаных куртках, при мечах, и вид у них был не радушный. Один ткнул в Костю пальцем, сказал что-то на языке, которого Костя не знал, — но в углу зрения тут же вспыхнуло:

[Активирован навык: Понимание Речи (пассивный, всем Носителям).]

— …еще один свалился, — договорил мужик, и теперь Костя его понял. — Третий за месяц. Толку с них.

Его отвели в город. Не потащили — просто буднично, как заблудившегося. Город назывался Тесница, стоял на реке, и в нем царил бардак. Настоящий, знакомый до боли бардак — потому что Тесница готовилась к осаде, а к осаде она была не готова совершенно.

Склады ломились и пустовали одновременно. Это Костя понял сразу, едва его привели к интенданту — толстому дядьке по имени Гвор, который сидел над горой берестяных списков и тихо сходил с ума.

— Зерно есть? — спросил Костя, оглядывая амбары.

— Есть. Где-то. — Гвор махнул рукой обреченно. — В шести амбарах. А в каких сколько — леший знает. Наемники жрут, стены жрут, лазарету надо, а я не поспеваю считать. Пришлют бочку солонины — куда ее? Забуду, протухнет. Стрелы привезут — свалят где попало.

Костя обошел амбары. Медленно, как обходил свой ангар в первую неделю. Смотрел, нюхал, трогал.

И заскучал по работе так, что заныло.

Потому что тут было все то же самое. Только хуже. Зерно старое лежало под новым — то есть сначала съедят свежее, а старое сгниет снизу. Солонину поставили у сырой стены. Стрелы навалены грудой в дальнем углу, за ранеными, — попробуй донеси быстро в бою. Хаос. Милый, родной, решаемый хаос.

— Гвор, — сказал Костя. — Дай мне двух пацанов и мела. Или чем вы тут метите.

К вечеру он расписал амбары. Все старое зерно — вперед, к дверям, «его первым». Новое — вглубь. Солонину перетащил к сухой стене и на подставки. Стрелы, дротики, все, что понадобится быстро, — в амбар у самых ворот, у стены, ближе к бойницам. Расставил метки. Нарисовал на бересте карту складов — простую, детскую, с квадратиками. Гвор смотрел на нее, как на святыню.

[Определен класс: Квартирмейстер.]
[Получен навык: Учет (при осмотре склада видишь запасы и сроки).]
[Ум +1. Уровень 2.]

Осада началась через два дня.

И вот тут земной навык Кости — тот самый, за который начальник звал его живым WMS, — оказался страшнее иного меча. Пока враг долбил в ворота, Костя гонял мальчишек-подносчиков по своим маршрутам. Стрелы поспевали на стены раньше, чем кончались. Раненых кормили горячим, потому что каша была под рукой, а не в дальнем амбаре. Наемники, привыкшие драться на пустой желудок, дрались на полном — и это, как выяснилось, решает.

На третий день осады у осаждающих кончилась еда. У Тесницы — нет. Потому что кто-то навел порядок на складах.

Цена, впрочем, нашлась.

Один из мальчишек-подносчиков, Малой, — тот, что бегал по самому опасному маршруту к воротной башне, потому что Костя сам этот маршрут и проложил, — не вернулся. Стрела с той стороны. Костя стоял над ним в лазарете и впервые за две недели не думал ни про какую оптимизацию. Оптимальный маршрут. Он же его посчитал. Короткий. И открытый сверху.

[Уровень 4. Сила: 5. Ум: 11.]
[Новый навык: Логистика.]

Костя закрыл глаза. Строчки не убирались.

Осаду сняли на пятый день. Гвор обнял его так, что хрустнули ребра, и назвал спасителем города. Наемники поднесли кружку. Костя выпил. Кружка была деревянная, пиво — теплое и кислое, но он все равно выпил.

А ночью, лежа на соломе в чужом мире, он думал не про уровни.

Он думал, что там, дома, в ночную смену на его место наверняка поставили другого. И тот другой не знает, что на Б-семь проседает полка. И что заказ, который он собирал, так и остался недобранным в проходе между А-14 и А-15.

И еще он думал про Малого.

В углу зрения тихо горела новая строчка, которую он открыл только сейчас, — и от нее стало холодно, потому что это был уже не подарок системы, а ее условие:

[Задание: следующая осада будет через двадцать дней. Армия вдвое больше. Подготовьтесь.]
[Награда: возможность вернуться домой.]

Костя долго смотрел на слово «домой».

Потом сел, нашел огрызок мела и кусок бересты — и начал считать, сколько зерна нужно на двадцать дней. Потому что это он умел. А остальное — научится.

Поясница, кстати, не болела. Впервые за годы.

Мелочь, а приятно.

Смена была ночная, самая паскудная.

Петр Захарович Мельник — для своих просто Захарыч, хотя было ему всего сорок два — двадцать лет отработал оператором газовой котельной на окраине Сыктывкара. Котельная грела три девятиэтажки, детский сад и поликлинику номер шесть, и вся эта орава людей спала спокойно ровно потому, что Захарыч не спал.

Обычно.

В ту ночь он задремал. Чайник на плитке, спортивная газета трехдневной давности на коленях, ровный гул горелок вместо колыбельной — и все, поплыл. Снилась дача. Снились огурцы, которые он в этом году так и не посадил, потому что жена ушла в мае, а одному копаться в грядках — тоска зеленая.

Проснулся он оттого, что стало холодно.

Вот это и было неправильно. В котельной не бывает холодно. В котельной, если ты все делаешь по уму, бывает жарко, душно, воняет разогретым металлом и той особой смазкой, которую ничем не выведешь из-под ногтей. Но не холодно. Захарыч открыл глаза — и понял, что газеты на коленях больше нет. И коленей, считай, тоже нет — потому что он стоял.

Стоял он в каменном зале размером с два спортзала. Своды уходили куда-то в темноту, и там, наверху, дрожали закопченные светильники. Пахло сыростью, ладаном и — он это чуял нутром старого котельщика — паникой. Люди пахнут паникой особым образом. Кисло.

Перед ним, в центре зала, стояла Печь.

Не котел. Именно Печь — с большой буквы, потому что иначе про нее думать не получалось. Черная громадина в три человеческих роста, покрытая узором, который то ли был орнаментом, то ли схемой. По бокам — трубы. Заслонки. Клапаны, до боли знакомые клапаны, только литые как-то по-старинному, с завитушками. А внутри, за толстым слюдяным окошком, метался умирающий огонек. Синий, дохлый, того самого цвета, который у любого газовщика вызывает желание немедленно что-нибудь перекрыть.

Вокруг Печи топталось человек десять в балахонах.

— Демон явился на зов, — сказал самый старый, тыча в Захарыча посохом. — Или дух. Спасет Сердце Города или сожрет нас всех.

— Мужики, — сказал Захарыч. — Вы аварийку вызвали? Потому что фитиль у вас тухнет, это я вам и без посоха скажу.

Они его не поняли. Ни слова. Зато поняли жест — когда он, не спрашивая разрешения, шагнул к Печи и присел на корточки у нижних заслонок, как присаживался тысячу раз к своему доброму старому котлу.

Вот тут все и завертелось.

Потому что балахоны загалдели, кто-то схватил его за плечо, и Захарыч, не оборачиваясь, ответил ровно так, как отвечал слесарям-практикантам, лезущим под руку:

— Убери грабли. Хочешь, чтоб рвануло?

Слово «рвануло» они, похоже, тоже поняли. По смыслу. Отпустили.

Дальше была работа. Простая, понятная, единственно понятная во всем этом бреду работа.

Он приложил ладонь к нижней части Печи — холодная. Провел выше — теплеет. Еще выше, у самой топки — горячая, аж руку отдернул. Значит, тепло есть, идет снизу вверх, но не доходит. Застой. Он понюхал воздух у заслонки. Так и знал.

— Тяги нет, — сказал он вслух, самому себе, потому что говорить самому себе на работе — старая привычка. — Дымоход забился. Вы ее когда последний раз чистили, а, святые отцы?

Старик что-то залопотал. Захарыч уловил интонацию: «никогда, потому что нельзя, потому что священно».

— Ага. Священно. А угарный газ тоже священный? Он вас в этих балахонах и упокоит, и не спросит.

Он нашел смотровую дверцу — там, где у любой нормальной печи должна быть смотровая дверца, потому что тот, кто это строил, был не колдун, а инженер, и думал он ровно как Захарыч, только тысячу лет назад. Дверца заклинилась. Захарыч огляделся, увидел у стены железный прут — то ли ритуальный жезл, то ли просто кочерга — сграбастал его и поддел.

Из дверцы посыпалась сажа. Много. Годы.

— Ведра давайте, — скомандовал он, и по жесту его снова поняли.

Они таскали сажу ведрами почти час. Балахоны, задрав рукава, чумазые по локоть, косились на него со страхом и — он видел — с надеждой. А Захарыч чистил дымоход прутом, как шомполом, простукивал стенки, слушал, где глухо, где звонко. Где звонко — там пусто, там тяга пойдет. Где глухо — там пробка.

Одну пробку он выбил в самом верху. Что-то там ухнуло, и сверху потянуло сквозняком — настоящим, живым сквозняком, который в котельной означает жизнь.

Огонек за слюдой дрогнул. Вытянулся. Пожелтел по краям.

— О-о-о, — сказали балахоны хором.

— Рано окаете, — буркнул Захарыч. — Воздух дай теперь.

Он открыл нижние поддувала — те самые, которые кто-то предусмотрительно замуровал глиной «для святости». Расковырял. Печь вдохнула. По-настоящему вдохнула, всем нутром, и синий дохлый огонек вспыхнул ровным, гудящим, золотисто-жарким пламенем — таким, от которого у любого котельщика теплеет на душе сильнее, чем от самого пламени.

Зал наполнился гулом. Знакомым, домашним гулом работающей топки.

И теплом.

Захарыч сел прямо на пол, на грязный камень, вытер лоб черной от сажи рукой и впервые за все это время испугался. По-настоящему. Потому что работа кончилась — а значит, снова надо было думать, где он и как отсюда домой.

Старик подошел, опустился рядом. Долго молчал. Потом ткнул пальцем в Печь, потом в Захарыча, потом развел руками — жест был древний как мир и понятный без перевода: «останься».

— Не, отец, — сказал Захарыч. — У меня смена до восьми. Меня Валерка сменяет.

Старик, конечно, не понял. Зато Захарыч вдруг понял кое-что сам. Он посмотрел на Печь, на ее завитушки-схемы, на клапаны, которых тут было раз в десять больше, чем нужно для простой топки. Это была не печь. Это была система. Огромная, на весь город, и грела она не воду — грела саму землю под стенами, держала что-то там снаружи, за пределами каменных сводов, в темноте, откуда несло холодом не по-зимнему, а как-то… неправильно.

Он этого пока не знал. Но чуял. Котельщики чуют.

Старик протянул ему кружку. Горячую. В кружке было что-то темное, пахнущее травами и медом, и Захарыч выпил, потому что замерз, а замерзшему котельщику не откажи в горячем.

В голове потеплело. Потом зашумело. Потом на внутренней стороне век — он мог поклясться — проступили ровные строчки, будто кто-то напечатал их прямо в темноте:

«Хранитель Очага. Уровень 1. Пламя удержано на одну ночь.»

— Чего? — сказал Захарыч в пустоту.

Пустота не ответила. Печь гудела. За окошком плясал огонь — живой, ровный, его огонь. А за стенами, далеко, в холодной темноте, что-то большое повернулось на другой бок и снова затихло.

До утра.

Валовая смена начиналась завтра, и Захарыч, хоть убей, не представлял, кто его сменит теперь.

Но чайник он все-таки поискал. Привычка.

Двадцать два года у плиты. Заводская столовая номер четыре, Воронеж, механосборочный цех через дорогу. Я, Николай Пряхин, для всех — дядя Коля, шеф-повар, хотя какой я шеф, я просто мужик, который умеет накормить триста человек из того, что привезли, а привозили всегда не то.

Вот это, скажу я вам, и есть настоящая магия.

В то утро я растапливал жир на большой сковороде — гуляш на обед, мясо жилистое, но ничего, я его знаю, я его уговорю. Плита старая, конфорка левая всегда травила газ, я по ней спичкой чиркнул, а она не сразу, а потом вся разом.

Хлопнуло.

Белая вспышка, в ушах вата, запах паленых бровей. И — тишина. Не столовская тишина, когда все на обеде разошлись. Другая. Каменная.

Я открыл глаза. Надо мной был потолок. Высокий, со сводами, с копотью в углах, и висели на цепях железные обручи со свечами. Люстры, значит. Только замковые.

Под боком — половник. Мой. Со мной провалился, родимый.

— Повар!!!

Мальчишка. Лет двенадцати, в смешной одежке — жилетка с гербом, штаны-пузыри. Тыкал в меня пальцем и орал так, что свечи вздрагивали:

— Боги услышали! Боги прислали повара!

— Тише ты, — сказал я. Голова гудела. — Какие боги. Где я?

Чего я только потом не наслушался. И про два враждующих дома — Ковельские и Стужичи, которые сто лет резались за какую-то мельницу и три покоса. И про то, что наконец сговорились о мире. И что мир скрепляют не подписью — подписей тут никто не читает, — а совместным пиром. Едят из одного котла, пьют из одной бочки — значит, братья, значит, кровь больше не льем.

А пировать — послезавтра.

А старый замковый повар, дед Гвидон — три дня как помер. Прямо у котла и осел, сердце. И некому. Поваренок Тим — вот этот, что орал, — умеет только дрова носить да лук чистить. Больше в замке — никого, кто плиту от помойного ведра отличит.

— Если пир сорвется, — прошептал Тим, и глаза у него стали как две сливы, — гости обидятся. Скажут — не уважили. И снова мечи. Мой старший брат в дружине. Он… он не вернется.

Вот тебе и попал, Николай Иваныч. Из столовой номер четыре — прямиком в дипломатию.

— Показывай, — вздохнул я, — где у тебя тут кухня.

Кухня меня, честно, порадовала. Печь — здоровая, дровяная, но жар держит ровно, я такую на даче складывал, знаю повадки. Котлы медные, начищенные. А вот с продуктами — беда, знакомая беда, родная: привезли не то.

Мяса — гора, но все дичина, жесткая, с душком, били ее, видно, давно. Овощей мало. Соли — вот соли много, целый мешок, тут с солью богато. Муки грубой — хватает. Кислого вина — бочки. Меда — горшок. Каких-то кореньев вязанка, я половину не узнал.

Ах да. И главная беда, которую мне Тим выложил, чуть не плача.

Оба дома заказали, чтоб им подали кабана. Целого, на вертеле, зажаренного. Это у них символ такой — кабан-примиритель, старая традиция. А кабана — нет. Был кабан, да протух в жару, дед Гвидон недоглядел перед смертью, и теперь в леднике лежит гора дичи, но целого зверя, чтоб на вертел, — ни одного.

— Нас убьют, — сказал Тим деловито. — Обоих.

— Погоди убиваться. Дай подумать.

И я думал. Как всегда думал, когда в столовку вместо говядины привозили минтай, а в меню стоял бефстроганов и триста голодных слесарей на подходе. Двадцать два года это было моей работой — превращать «нету» в «пожалуйста, кушайте».

Первое. Мясо с душком. Его не выбросишь — другого нет. Значит, вымачивать. Я велел Тиму натаскать воды, засыпал соль — соленый раствор, старый прием, вытянет дурной дух. А потом — вино. Кислое вино размягчает жесткое мясо и отбивает запах, коренья, мед, соль — и в котел, томиться на малом жару всю ночь. По-нашему говоря, тушенка. По-ихнему выйдет — «мясо, тающее во рту, каких не пробовали».

Второе. Кабан. Целый зверь на вертеле. Раз целого нет — соберем.

— Тим. Кости большие есть? Хребет, ребра?

Были. От того самого протухшего — мясо срезали, кости вымыли, они целые.

Я собрал каркас. Как в детстве скелет динозавра из конструктора — только наоборот, обкладывал кости фаршем. Нарубил вымоченного мяса, добавил хлебного мякиша, коренья, много соли, слепил тушу. Облепил решетчатой коркой из теста, чтоб держала форму и румянилась. Вставил вместо клыков две очищенные морковины — то есть местные коренья, белые, острые, сойдут. Мясной кабан, рукотворный, поддельный от пятачка до хвоста.

Пир.

Я смотрел из-за занавеса, весь мокрый, в чужом фартуке. Два стола, две своры мужиков, глядят друг на друга — руки под столом, у каждого небось нож. Воздух — хоть режь. Один косой взгляд, одно кривое слово — и понесется.

Внесли кабана. Моего. На большом блюде, румяного, с морковными клыками, паром исходит.

Старший Ковельский встал. Здоровый, борода лопатой. Оглядел зверя. Отрезал кусок — от бока, где у меня был лучший фарш. Прожевал. Все замерли. Тим рядом со мной перестал дышать вовсе.

— Мягко, — сказал Ковельский в тишине. — Дед Гвидон так не умел. Дед Гвидон был скупой на соль.

Встал старший Стужич. Тоже отрезал. Тоже прожевал. Долго.

— Сладко идет, — сказал он. И — вот тут у меня в груди отпустило — протянул свой кусок Ковельскому: — Попробуй с моего края, там меду больше.

Едят из одного котла. Значит — братья.

Потом было еще то мясо в вине, «тающее», и мужики облизывали пальцы и требовали добавки, и Тим бегал с котлом красный и счастливый, а два дома под конец пели — вразнобой, пьяно, но вместе. И никто не достал ножа. Ни один.

Меня вывели к столам. Оба старших встали. Мне кланялись — мне, дяде Коле из столовой номер четыре.

— Оставайся замковым мастером-поваром, — сказал Ковельский. — Проси что хочешь.

Чего я хотел? Домой хотел. К своей плите с травящей конфоркой, к слесарям, что ворчат на минтай, а потом просят добавки.

— Плиту мне справную, — сказал я. — И чтоб продукты возили. Хоть какие. С остальным разберусь.

Тим стоял рядом, сиял, а потом дернул меня за рукав и зашептал:

— Дядя Коля. А на осень — свадьба. Дочку Ковельского за сына Стужича. Триста гостей. И оба дома хотят, чтоб готовил ты.

Триста гостей.

Я засмеялся. Первый раз с того хлопка на кухне засмеялся.

Триста — это я умею. Триста — это дом. Это как раз мой цех.

Вопрос только, из чего они мне на этот раз привезут. И привезут ли вообще то, что заказано. Что-то мне подсказывало — как всегда, не то.

На железной дороге все держится не на расписании. Расписание — это так, для пассажира, чтоб было на что жаловаться. На самом деле все держится на титане.

Пока в вагоне есть кипяток — есть чай, есть подстаканники, есть порядок. Есть проводник, к которому идут с любой бедой: с билетом, с ребенком, с разбитой бутылкой, с несчастной любовью на верхней боковой. Как только титан остыл — все. Вагон превращается в базар, а проводник — в пустое место.

Игорь Тарасович знал это как «Отче наш». Двадцать шесть лет, седьмой вагон, направление на юг и обратно. Он умел троих пьяных высадить без крика, скандальную мамашу — успокоить одним взглядом, а безбилетника провезти три перегона так, что никто, включая безбилетника, не понимал, что произошло.

В ту ночь поезд шел через перегон после Балезино. Игорь Тарасович нес два стакана в подстаканниках на восьмое место — мужику с сердцем плохо стало, попросил крепкого сладкого. Вагон покачивало. За окном — темнота, лес, снег.

А потом темнота кончилась.

Не постепенно. Разом. Как будто кто-то сдернул с мира простыню.

Пол под ногами дрогнул иначе — не по-железнодорожному. Стаканы в руках звякнули. Игорь Тарасович поднял голову — и увидел, что вагона нет.

То есть тамбур был. Его тамбур, с обшарпанным линолеумом и желтой табличкой «Не прислоняться». И титан был — родной, гудел, грел. А дальше, за распахнутой дверью, где должен был идти коридор с купе, — не было ничего. Была ночь. Теплая, сухая, чужая. Пахло пылью и незнакомой травой. И вдалеке торчали башни из глины, как термитники.

Игорь Тарасович поставил стаканы на титан. Аккуратно. Не расплескав. Двадцать шесть лет выучки не расплескиваются от одного пейзажа.

— Так, — сказал он. — Приехали.

К тамбуру, оказывается, было пристроено еще кое-что. Двор. Большой, обнесенный глиняной стеной, с колодцем посередине и навесами по краям. Под навесами лежали люди и звери — горбатые, вроде верблюдов, только помельче и наглее. Караван. А посреди двора горел костер, и вокруг костра шел спор, переходящий в драку.

Игорь Тарасович вышел во двор. Его тамбур, как он с удивлением обнаружил, торчал прямо в стене — будто всегда тут был. Дверь, титан, «Не прислоняться».

Спор был из-за воды. Это он понял сразу — по интонации. Из-за воды спорят одинаково на всех языках, и язык здесь, кстати, оказался понятным, еще один подарок судьбы. Колодец во дворе пересох. Караван застрял: без воды в пустыню не выйдешь, а назад дороги нет. Люди трое суток без нормального питья, злые, на грани. Караванщик, толстый и уставший, разводил руками. А молодой горлопан с ножом орал, что старик все пропил и надо делить последний бурдюк.

Нож — это уже серьезно. Игорь Тарасович не любил ножи в замкнутом пространстве. А двор — это то же купе, только больше.

Он вернулся в тамбур. Нацедил из титана полный чайник кипятка. Взял пачку своего вагонного чая — грузинского, дешевого, того самого, за который пассажиры всегда ворчат, а потом просят добавки. И вынес во двор поднос. С шестью стаканами в подстаканниках. Дымящихся.

Во дворе стало тихо.

Потому что человек с горячим чаем среди трехдневной жажды — это, знаете ли, зрелище. Как фокусник.

— Кипяток есть, — сказал Игорь Тарасович буднично, будто объявлял санитарную зону. — Титан работает. По стакану на человека, в порядке очереди. Драться будете — отключу.

— Кто ты такой? — прохрипел горлопан, забыв про нож.

— Проводник, — сказал Игорь Тарасович. И это было чистой правдой.

Воды в пустыне он, конечно, не наколдовал. Но он знал главное — то, чего не знали эти караванщики, привыкшие пить сырое. Титан кипятил. А кипяток — это не про напиться. Кипяток — это про потерпеть с достоинством. Горячий сладкий чай глушит жажду не хуже воды и дает то, чего у людей уже не осталось: ощущение, что кто-то главный и все под контролем.

Он навел порядок за час. По-вагонному. Установил очередь. Отобрал у горлопана нож — не силой, а тем самым проводницким взглядом, под которым сдавались люди и покруче. Пересчитал народ, как пересчитывал пассажиров: сорок два человека, шесть детей, один больной. Больного положил ближе к теплу.

— А вода? — спросил караванщик, отдышавшись над стаканом. — Чай кончится к утру. Что дальше, проводник?

— Дальше — колодец, — сказал Игорь Тарасович.

Он уже сходил, посмотрел. Колодец не пересох. Игорь Тарасович двадцать шесть лет имел дело с системами, где вода идет по трубам, и знал, как выглядит засор. Колодец забился. Кто-то — давно, поколения назад — обложил дно камнями «для чистоты», и родничок внизу затянуло илом и песком. Вода была. Просто не могла пробиться.

Прочищали до рассвета. Спускали мальчишку на веревке (обвязал его Игорь Тарасович сам, узлом, каким крепят груз в багажном), выгребали ил, ворочали камни. На рассвете, когда красное чужое солнце вылезло из-за глиняных термитников, из дна колодца толкнулась вода. Мутная. Потом чище. Потом — совсем чистая.

Караван взвыл от радости.

А горлопан, тот самый, с ножом, подошел к Игорю Тарасовичу, когда все пили и умывались. Подошел тихо.

— Тебя послали боги, — сказал он серьезно.

— Меня послал начальник поезда, — вздохнул Игорь Тарасович. — На юг. Только поезд, похоже, ушел без меня.

Он оглянулся на свой тамбур в стене. Титан гудел. «Не прислоняться». Дом. Единственный кусок дома на всю эту пустыню.

Караванщик подошел, поклонился в пояс.

— Мы идем к Стеклянному Городу, — сказал он. — Двенадцать дней пути через мертвые пески. Идем с водой и с очередью, которой ты нас научил. Идем с тобой, проводник. Нам нужен человек, который умеет, чтобы сорок два чужих не поубивали друг друга в тесноте.

Игорь Тарасович посмотрел на караван. Сорок два человека, шесть детей, один больной, горстка наглых полуверблюдов и его собственный тамбур, торчащий из глиняной стены.

Плацкарт, подумал он. Обычный плацкарт, только пустыня вместо окон.

— Кипяток по стакану, — сказал он вслух. — В порядке очереди. И чтоб к титану без меня — никто.

Он вернулся в тамбур, глянул на прибор. Стрелка стояла в зеленом. Воды в баке — на два перегона. Ну, или на двенадцать дней. Кто их тут считал, эти перегоны.

— Стеклянный Город так Стеклянный Город, — сказал Игорь Тарасович и поставил новый чайник. — Лишь бы титан не остыл.

Валерий Петрович Сомов преподавал ОБЖ.

Тридцать лет. Одна школа, один кабинет, один плакат «Первичные средства пожаротушения», выгоревший до бледно-желтого, и учебный скелет по кличке Гоша, которого поколения семиклассников наряжали то в шапку, то в шарф болельщика. Рязань. Окраина. Пятиэтажка, дача с картошкой, жена на пенсии, сын в Москве, звонит по воскресеньям.

Валерий Петрович был человек скучный. Он это знал и не обижался. Скучный — не оскорбление, а профессия. Пока все интересные учителя рассказывали про войну двенадцатого года и валентность, он бубнил свое: не суй пальцы в розетку, при пожаре пригнись — дым вверху, при встрече с собакой не беги, при землетрясении — дверной проем. Дети зевали. Он повторял. Кто-то же должен.

Экскурсию в пещеры под Касимовом навязали сверху. «Патриотическое, Валерий Петрович, краеведческое». Он взял двенадцать душ седьмого «Б», аптечку, свисток и список телефонов родителей. Все по инструкции. Инструкция — единственное, во что он верил по-настоящему.

В пещере было сыро и темно. Один умник полез, куда не велено. Валерий Петрович пошел за ним, схватился в темноте за выступ, чтоб не упасть.

Выступ был теплый. Живой. И моргнул.

— …Так, — сказал Валерий Петрович в пустоту.

Пустоты не было. Было небо — с тремя солнцами, одно из которых зеленело, как больной желток. Была поляна. Была трава по пояс, лиловая. И были дети. Не его двенадцать. Другие — восемь штук, мелкие, чумазые, в холщевых рубахах, — сбились в кучу и смотрели на него снизу вверх глазами загнанных мышат.

А из леса, ломая деревья, шло Оно.

Валерий Петрович не был героем. За тридцать лет он героем ни разу не бывал; максимум — вытащил однажды кота из вентиляции. Ноги у него были ватные, во рту — сухо, и первая мысль пришла позорная: бежать. Вторая мысль пришла профессиональная, вбитая тридцатью годами так глубоко, что срабатывала раньше страха.

Не беги. Оцени обстановку. Найди укрытие. Организуй эвакуацию.

— Дети! — рявкнул он тем самым голосом, от которого затихал даже седьмой «Б». — Не бежать! Слышите? Не бежать врассыпную! За мной, гуськом, пригнувшись, в лес слева — там где камни!

Они не понимали слов. Он видел — язык чужой. Но интонацию понимает всякий ребенок в любом мире: так говорит взрослый, который знает, что делать. И они пошли. Гуськом. За скучным человеком в очках.

Тварь шла быстро. Автобус на ногах, с пастью. Валерий Петрович гнал детей к завалу камней и лихорадочно перебирал в голове свой единственный арсенал — параграфы учебника.

«При встрече с диким животным не поворачивайтесь спиной. Создавайте шум. Кажитесь больше».

— Кричите! — заорал он и первым завопил, размахивая руками, дурак дураком, немолодой мужик в мятом пиджаке, вопящий на чудовище посреди лилового поля.

Дети подхватили. Восемь глоток. Тварь сбилась с шага — не испугалась, но замешкалась. Секунда. Валерий Петрович знал цену секунде: на его памяти секунда решала, сгорит человек или выйдет.

За камнями оказалась расщелина — узкая, тварь не пролезет. Он загнал туда детей. Всех восьмерых пересчитал — привычка, аптечка, список, пересчет. Восемь. Полный комплект.

Тварь билась о камни снаружи. Валерий Петрович сел, привалился к стене и обнаружил, что руки трясутся. Пусть трясутся. Дело сделано. Он вытащил из кармана то, что было при нем: аптечку, свисток и — надо же — початую пачку леденцов от кашля. Раздал леденцы. Дети сосали и смотрели на него как на бога.

Один, самый мелкий, что-то сказал. Показал наверх, где над расщелиной, в темном камне, светились письмена — вроде тех, что были в пещере под Касимовом.

Валерий Петрович пригляделся.

Письмена были чужие, но одно он вдруг понял — не разумом, а тем же нутром, что учил детей пригибаться от дыма. Это была инструкция. Такая же, как его плакаты. «При появлении Зверя — в расщелину. Не бежать. Кричать». Он читал ее сквозь чужие буквы, потому что за тридцать лет научился читать любые правила безопасности, на каком угодно языке.

Внизу под письменами был рисунок человека. В очках. С поднятой рукой. Точь-в-точь как он.

— Так, — сказал Валерий Петрович тихо. — Меня, кажется, тут ждали. Давно.

Зверь снаружи взвыл и ушел. Стало тихо. Три солнца висели над лиловым полем, и восемь чужих детей доедали рязанские леденцы, глядя на человека, который наконец-то, впервые за тридцать лет, оказался в нужном месте.

Он достал свисток. Дунул — коротко, два раза, сигнал «сбор». Где-то далеко, за лесом, ему ответили. Рогом.

Валерий Петрович поправил очки.

— Ну что, — сказал он детям и Гоше, которого, конечно, тут не было, но по привычке. — Урок первый. Правила поведения при монстре. Записываем.

Геннадий Павлович Сорокин, для трех поколений рязанских школьников просто Палыч, вел открытый урок. Тема — «Первая помощь при наружных кровотечениях». Комиссия из роно сидела на задней парте и скучала.

Палыч не скучал никогда. Двадцать два года стажа, а он все еще каждый урок вел так, будто от него зависит чья-то жизнь. Потому что — он это твердо знал — однажды зависела бы.

— Артериальное кровотечение, — говорил он, поднимая над головой резиновый жгут, — узнаем как? Кровь алая, бьет толчками, фонтаном. Куда жгут? Выше раны. Записку с чем? С точным временем. Все, Кузнецов, хватит спать, это тебе не биология, тут людей спасать будешь.

Класс хихикал. Комиссия зевала. Прозвенел звонок.

— Урок окончен. Свободны. Балуев, доску протри.

Палыч повернулся выключить проектор. Пальцы нащупали кнопку — и вдруг кнопки не стало. И стены не стало. И пахло не мелом, а прелой листвой, дымом и — резко, металлически — кровью.

Лес. Настоящий, густой, с непривычно огромными папоротниками. Крики. Лязг. А в двух шагах на земле лежал парень в кожаном доспехе, бледный до синевы, и держался за бедро, между пальцев толчками — толчками, алое — уходила жизнь.

Палыч не успел даже испугаться. Тело среагировало раньше головы, двадцать два года мышечной памяти сработали как автомат: он рухнул на колени рядом.

И тут перед глазами вспыхнуло.

[Мир Аркедон приветствует Странника.]
[Идет определение класса по истинному призванию…]
[Обнаружено ядро навыка: Сохранение жизни.]
[Присвоен класс: ЦЕЛИТЕЛЬ. Уровень 1.]
[Внимание: перед вами умирающий. Без вмешательства — исход через 00:02:47.]

Палыч моргнул. Окошко висело в воздухе, полупрозрачное, буквы русские, отсчет тикал.

— Это что за… методичка, — пробормотал он. И тут же: — Потом. Все потом.

Жгута не было. Аптечки, разумеется, тоже. Зато на поясе у парня — ремень. Кожаный, широкий, хороший. Палыч сорвал его одним движением, завел выше раны, ближе к паху — «выше раны, Кузнецов, выше!» — и затянул. Со всей дури. Парень взвыл. Хорошо. Воет — значит, живой.

Алый фонтан осел, ослаб, остановился.

[Навык «Наложение жгута» освоен интуитивно. +2 к Первой Помощи.]
[Кровотечение остановлено. Исход отложен. Требуется: закрепление, обезболивание, наблюдение.]

— Знаю, — огрызнулся Палыч окошку. — Не учи ученого.

Он сунул под ремень подобранную палку, крутанул — закрутка, как учил, как сам сто раз показывал на манекене, — зафиксировал. Оторвал от рубахи парня лоскут, глянул на часы. Часы, слава богу, перенеслись вместе с ним. 14:37.

— Запомни время, — сказал он парню, хоть тот вряд ли понимал. — Жгут больше часа держать нельзя. Через час ослабить. Не забудь. Хотя ты забудешь, ты вон какой белый.

Парень смотрел на него снизу вверх. Губы дрогнули.

— Ты… из Целителей Ордена? — прошептал он. — Я думал, они все погибли в Мор…

— Я из школы номер шесть, — сказал Палыч. — Молчи. Береги силы.

Вот тогда-то из-за деревьев их и заметили. Трое. В таких же доспехах, что и раненый, только целые, злые и очень удивленные. Мечи наголо. Один навел на Палыча острие.

— Кто таков? Что делаешь с сотником?

Палыч медленно поднял руки — ладонями вперед, как учил на уроке про поведение при задержании.

— Спокойно, мужики. Я ему кровь остановил. Видите? — Он кивнул на ногу. — Еще бы пара минут — и хоронили бы. Хотите проверить — уберите железку и посмотрите на жгут. Только сотника не трясите.

Старший из троих — седой, со шрамом через бровь — присел, глянул на ногу. На тугую закрутку. На бледное, но живое лицо сотника. И медленно опустил меч.

— Кровавый Мор так не лечат, — сказал он тихо. — Так лечат руки, что знают смерть в лицо. Откуда ты, Странник?

— Издалека, — честно ответил Палыч. — Очень издалека.

Перед глазами снова моргнуло:

[Задание «Спасти сотника Дарвела» выполнено. Уровень 2.]
[Открыт навык: Диагностика (осмотр раненого показывает скрытые повреждения).]
[Репутация с фракцией «Порубежная стража»: Настороженность → Признание.]
[Внимание: у сотника внутреннее кровотечение, невидимое глазу. Исход через 06:00:00. Требуется навык, которым вы не владеете.]

Палыч уставился на последнюю строчку. Улыбка сползла.

Шесть часов. Внутреннее. То, чего он на манекене не отрабатывал, чего в его методичке не было, — то, что в его мире делали только хирурги в операционной, с наркозом, со светом, с руками мойщими по локоть.

А тут — лес, папоротники и он, учитель ОБЖ, второго уровня, со жгутом и куском чужой рубахи.

— Так, — сказал Палыч, поднимаясь и отряхивая колени. Голос у него был ровный — тот самый, учительский, которым он двадцать два года не давал панике войти в класс. — Седой. Как тебя?

— Гварт.

— Гварт. Нужен кипяток, чистая тряпка, самый острый нож, какой есть, и крепкая выпивка — не пить, руки лить. И скажи своим, чтоб слушались меня, как… — он запнулся, подбирая слово, которое здесь поймут, — как воеводу. Потому что следующие шесть часов я тут — старший.

Гварт смотрел на странного человека в клетчатой рубахе, взявшегося ниоткуда. Потом гаркнул своим — и лес пришел в движение.

А Палыч закатал рукава и подумал: интересно, комиссия из роно уже заметила, что он пропал прямо с открытого урока. И поставит ли ему хоть кто-нибудь пятерку за этот. Самый открытый в его жизни.

Минус тридцать восемь.

Виктор Палыч глянул на градусник за окном дежурки и хмыкнул. Не потому что много. Потому что термометр китайский, врет всегда — то в плюс, то в минус, как настроение у начальства.

Котельная №3 гудела. Сорок лет гудела, при трех директорах и одном развале страны, и в эту ночь тоже гудела — ровно, сыто, почти уютно. Виктор знал этот звук, как знают дыхание спящего рядом человека: по одной ноте понимал, где и что не так.

Сейчас было не так.

Манометр на третьем контуре просел. Подача горячая, обратка холодная — воздушная пробка, классика жанра, ставь сто рублей и не прогадаешь. Он взял ключ, фонарь, натянул треух — в подвале не теплее, чем на улице, только ветра нет — и полез вниз. В узел. Туда, где трубы сходились в железный клубок, ржавый и родной, как старый пес.

И вот там, между задвижкой и грязевиком, что-то светилось.

Синим. Тихо. Из шва в трубе сочился свет — будто кто-то залил внутрь неон и забыл выключить.

— Ну е-мое, — сказал Виктор этому делу. — Тебя еще не хватало.

Потрогал. Дурак, конечно. Сорок лет техники безопасности, инструктажи под роспись, «не суй руки куда не надо» — и сунул. Голой ладонью.

Рвануло не жаром и не током. Холодом. Мокрым, чужим, пробравшим до лопаток — и подвал сложился внутрь себя, как размокшая картонка под ботинком.

Потом был камень.

Виктор стоял на камне и держался за трубу, которой уже не было. Свод над головой — тесаный вручную, весь в копоти, ни бетона, ни плит. Пахло гарью, мокрой овчиной и чем-то кислым, вроде забродившего теста. Вокруг — люди. Много. В шкурах, с обмороженными носами, и все смотрели на него так, будто он с неба свалился.

В каком-то смысле — да.

В центре зала зиял колодец. Широкий, обложенный черным камнем, глубокий. И — вот что зацепило Виктора прежде страха — из него не шло тепла. Здоровенная штука, явно топка, явно сердце всего этого подземелья, а над устьем — иней. Иней над печью. Так не бывает.

К нему подошел старик. Борода в сосульках, глаза слезятся, руки трясутся — не от страха, от холода застарелого, вошедшего в кости.

— Ты из старого рода Истопников, — сказал он. И вроде не спросил. — Сердце гаснет третий день. Мы жгли жир, жгли книги, жгли лодки. Мы пели ему все девять песен. Оно не отвечает.

— Песни, — повторил Виктор.

— Обряд, — с достоинством ответил старик. — Как деды учили.

Виктор подошел к колодцу. Заглянул. Внизу, метрах в десяти, тлело что-то оранжевое — слабо, задушенно, как последний уголек в мангале, который забыли раздуть как следует. И тянуло оттуда не жаром, а сыростью.

Вот тут он выдохнул. Потому что понял.

Это не магия. То есть магия, наверное, но работает-то она по тем же законам. Топка есть. Тяга — где тяга? Он поднял голову, поискал глазами дымоход, вытяжку, хоть что-то. Нашел — черная дыра в своде, забитая. Наглухо. Инеем и наледью, и, судя по всему, чем-то еще сверху, снаружи.

— Дед, — сказал Виктор. — Наверху что? Над этой дырой?

Старик заморгал.

— Ледник. Купол. Он всегда был.

— Он всегда был тонкий или толстый?

Молчание.

— В том-то и беда, — сказал Виктор скорее себе. — Оно у вас не гаснет. Оно задыхается. Огню жрать нечего — воздуха нет. Вы дымоход снегом завалили, а сами внутрь жир кидаете. Это как костер под перевернутым ведром разводить. Ну и книги ваши, конечно, жалко.

Люди зашумели. Кто-то сказал слово, похожее на «святотатец». Кто-то — на «наконец-то».

— Тяга нужна, — Виктор уже стягивал полушубок, потому что дело есть дело, а объяснять некогда. — Пробить купол сверху. Чтобы пошел сквозняк. И перестать заваливать топку — дайте ей продышаться, потом раскочегарим по-человечески. Кто у вас лазит наверх?

Наверх лазил один. Молодой, звали, кажется, Кул. Полез с ломом, обвязанный веревкой, по вырубленным в стене ступеням — туда, где купол смыкался с настоящим, внешним льдом.

Он бил долго. Час, может. Виктор внизу командовал остальными: заслонки, которые тут звались «губами», прикрыть, чтобы не выдуло последнее тепло раньше срока; жир убрать; ждать.

Когда лед наверху лопнул, звук пришел раньше света. Треск — как выстрел. И следом — струя. Не воздуха. Свет. Дневной, белый, режущий, ударил в колодец сверху вниз, и вместе с ним пошел он — сквозняк, живой, гулкий, потянул вниз, в устье, в задушенную топку.

Уголек внизу дернулся. Как рыба на крючке.

И вспыхнул.

Пламя рвануло вверх по колодцу — оранжевое, злое, голодное, лизнуло свод, и Виктор еле успел отскочить. Волна жара прошла по залу, и люди закричали — не от боли. От того, что впервые за три дня им стало тепло.

Цена нашлась быстро. Кул не спустился. Струя воздуха, которую он выпустил, — она же и подхватила его там, наверху, на ветру, на морозе, где-то за краем, куда Виктор заглянуть не мог. Веревку вытянули пустой. Обрезало льдом.

Старик стоял у колодца, смотрел в огонь и не плакал — слезы все равно замерзали.

— Ты вернул нам Сердце, — сказал он глухо. — И забрал сына зимы. Так всегда. Огонь берет свое.

Виктор молчал. Что тут скажешь. У каждой аварии есть цена, только обычно ее платят премией, а не человеком.

Потом старик развернул перед ним шкуру. На ней углем была нарисована карта — грубая, косая. Кружки. Много кружков, соединенных линиями.

— Города, — сказал старик. — Под льдом. У каждого — свое Сердце. — И ткнул пальцем в один кружок, потом в другой, в третий. — Здесь — молчит. Здесь — молчит. Здесь мы не слышим уже год.

Виктор смотрел на карту и считал. Кружков было тридцать с лишним. И у каждого, значит, свой забитый дымоход, свои деды с песнями, свой уголек, задыхающийся под перевернутым ведром.

— Тридцать котельных, — сказал он вслух. По-русски. — А я один. И без сменщика.

Он поднял с пола свой полушубок. Отряхнул. За окном — то есть за дырой в своде — уже темнело, короткий здешний день догорал. А внизу, в колодце, ровно и сыто гудело пламя.

Знакомый звук. Родной, как старый пес.

— Ладно, — сказал Виктор Палыч и затянул треух. — Показывай, где ближайший объект.

Костя Морозов чинил «Лады» в гаражном кооперативе «Волна» на окраине Тольятти семнадцать лет.

Знал каждую болячку восьмерки. Умел на слух определить, где стучит — в клапанах, в подшипнике или в голове у клиента. Не верил ни в бога, ни в гороскопы, ни в то, что его жизнь когда-нибудь свернет с накатанной колеи «гараж — пиво — гараж».

Зря не верил.

В тот вторник он полез под смотровую яму за ключом на семнадцать, который, зараза, укатился в самый дальний угол. Нагнулся. Потянулся. Пол под коленом хрустнул — не бетон, а вроде как сухая ветка, — и Костю потянуло вниз. Не в яму. Сквозь.

Выпал он на траву. Настоящую, пахнущую скошенным сеном и почему-то озоном, как после грозы или рядом с работающим сварочником.

— Ну е-мое, — сказал Костя небу.

Небо было двухцветное. Половина как половина, а вторая — зеленоватая, будто кто-то пролил на нее антифриз.

Перед глазами вспыхнули буквы. Прямо в воздухе, полупрозрачные, как отражение в лобовом стекле ночью.

[Инициализация странника. Мир: Шестерня. Ваш класс определяется по вашему главному навыку...]
[Навык определен: Ремесленник (механика). Уровень 1.]
[Сила: 4. Ловкость: 6. Смекалка: 8.]

— Смекалка восемь, — прочитал Костя вслух. — А сила четыре. Обидно, но справедливо.

Он сел. Осмотрелся.

Луг. За лугом — дорога, мощенная плитами. А по дороге, лязгая и кряхтя, брел... ну, человек не человек. Железный мужик метра под три, весь из клепаных пластин, с котлом вместо живота и парой рук, одна из которых висела плетью и волочилась по земле, высекая искры.

Голем споткнулся. Завалился набок. Из сочленения плеча ударил пар — тонкой злой струйкой, с тем самым свистом, который Костя за семнадцать лет выучил лучше собственного имени.

Прокладку пробило. Классика.

Рядом с големом суетился мужичок в кожаном фартуке. Тыкал в железного какой-то светящейся палкой, бормотал, а палка гасла все быстрее. Мужичок ругался на языке, которого Костя не знал, но интонацию понял без перевода: «да чтоб тебя, опять».

Костя подошел. Земная привычка — если кто-то ковыряется в поломке и матерится, надо подойти и дать совет, даже если тебя не просят. Особенно если не просят.

— Пар травит, — сказал он, тыча пальцем в плечо голема. — Прокладку менять надо. Или хоть подтянуть, пока новую не найдешь.

Мужичок обернулся. Уставился. Что-то залопотал.

В воздухе снова мигнуло:
[Языковой барьер. Хотите потратить 1 очко Смекалки на изучение наречия?]

— Валяй, — буркнул Костя.

В голове будто кто-то повернул ключ в замке. Щелк. Бормотание мужичка вдруг стало словами.

— ...бесполезно, кристалл сядет, и все, тащи его на слом, — договаривал тот. — А новый мастер-каркас мне не по карману, у меня всего два големщика в округе, и оба дерут втридорога...

— Погоди со сломом, — перебил Костя. — Дай гляну.

Он обошел железного. Присел. И тут его накрыло тем родным, спокойным чувством, которое приходило всегда, когда под руками была понятная поломка. Не важно, восьмерка это или трехметровый механический болван на паровой тяге. Железо оно и есть железо. У него все логично. Это люди врут, а гайка — никогда.

Плечевой узел он раскрутил за десять минут. Инструмента не было, но Костя нашел в траве свой ключ на семнадцать — тот самый, что укатился в яме и, видимо, провалился следом. Родной. Теплый еще.

Прокладка и правда сгорела. А запасной — нет.

Костя подумал.

Снял с себя ремень. Кожаный, советский еще, отцовский. Вырезал из него ножом кружок по размеру. Вставил.

— Временно, — сказал он мужичку. — На неделю хватит. Потом нормальную ставь, из... не знаю, что тут у вас, из асбеста, из чего.

Собрал обратно. Затянул. Кивнул мужичку — заводи, мол.

Голем зашипел. Котел в брюхе булькнул, набирая давление. Пластины дрогнули. Железный поднялся — сначала на колено, потом в полный рост, — и висевшая плетью рука вдруг ожила, сжалась в кулак и разжалась.

Пар из плеча не шел.

[Задание выполнено: Первый ремонт. +200 опыта.]
[Уровень 2. Новый навык: Полевая смекалка (используйте подручные средства как замену деталей).]

Мужичок молчал. Потом схватил Костю за руку и затряс ее так, что чуть не выдернул из плеча.

— Ты... ты знаешь Устройство, — выдохнул он с придыханием, будто это было что-то святое. — У нас големщики годами учат чертежи и все равно боятся лезть внутрь. А ты вот так, ремнем... Кто тебя учил?

— Тольяттинский политех, — честно сказал Костя. — Заочно. Три курса.

Мужичка звали Гвор. Он держал мастерскую в городке под названием Шкив — и, как выяснилось за кружкой местного пива (теплого, кислого, но пиво же, святое дело), в этом мире творилось неладное.

Големы дохли.

Не просто ломались — ломались все и разом, по всей округе, будто кто-то подсыпал в них песка. А големы тут — это все. Пахота, стройка, вода из колодцев, оборона от степных тварей. Без них город за месяц лег бы и не встал.

— Мастер-каркасы делают только в Столице, — говорил Гвор, понизив голос. — А оттуда уже полгода ни одного каравана. И знаешь, что я думаю?

— Что кто-то specально гадит, — сказал Костя.

Он не удивился. За семнадцать лет в гараже он повидал достаточно, чтобы знать: если ломается один — виновата деталь, если ломаются все — виноват человек. Всегда человек. Кому-то выгодно, чтоб город остался без рук.

— Слушай, Гвор, — Костя отхлебнул кислятины и поморщился. — Ты мне вот что скажи. Эти дохлые железяки — где они? Все?

— На свалке за городом. Гора уже с холм.

— Отведешь?

Он сам не понял, зачем сказал. Домой хотелось — до одури, до слез почти. К своей яме, к своей восьмерке, к теплому пиву из холодильника «Бирюса». Но было в этом что-то такое... неправильное. Целый город железных мужиков лежит на свалке, и никто не догадался просто разобраться, отчего.

Потому что для них это магия. А для Кости — работа.

Свалка встретила их запахом ржавчины и той особой тишиной, что стоит на кладбищах техники. Костя лазил по горе мертвых големов до темноты. Вскрывал брюхо за брюхом. Смотрел на кристаллы-сердца.

И на десятом големе понял.

Кристаллы были целые. Все. А вот питающие каналы — тонкие медные трубки, гнавшие энергию от сердца к суставам, — забиты одинаковой серой дрянью. Похожей на накипь. Как в чайнике, который годами кипятят на жесткой воде.

— Гвор, — тихо сказал Костя. — Вашим големам воду откуда льют? В котлы?

— Из городского акведука. Всем один источник. А что?

Костя выпрямился. В груди что-то екнуло — не от страха, от азарта. Так екает, когда после трех часов возни наконец находишь, почему двигатель троит.

— А то, — сказал он, — что кто-то плеснул вам в акведук какой-то химии. Она осела в трубках и заткнула каналы. Все големы пьют из одного крана — вот все и слегли. Это не проклятье, Гвор. Это отравление системы охлаждения. По-нашему — забитый радиатор.

Он сплюнул на ржавую гору.

— Промыть каналы кислотой, воду — фильтровать. И найти гада, который сыпал. Вот и все колдовство.

[Задание получено: Промывка Шкива. Найдите источник отравления акведука.]
[Внимание: у отравителя тоже есть покровитель. Он уже знает о вас.]

Последняя строчка висела в воздухе чуть дольше остальных. Будто система хотела, чтоб он ее точно прочитал.

Костя усмехнулся. Достал из кармана ключ на семнадцать, подкинул, поймал.

— Ну здравствуй, чужой мир, — сказал он. — Показывай, где у тебя тут главный засорился.

Домой он еще вернется. Обязательно. Но сначала — техобслуживание целого города. С этим он как-нибудь разберется. Дело-то знакомое.

Забитый радиатор он чинил и не такой.