Назад в СССР

Тёплое попаданчество в 60-80-е: двор, музыка и вторая попытка прожить эпоху

Наш современник просыпается в 1970-х: газировка за три копейки, пластинки на рёбрах и двор, где все свои. Тёплые ностальгические истории — только быт, музыка и люди эпохи.

Назад в СССР 19 окт. 17:06

Не по теории

Не по теории

Лифт в старом фрунзенском доме дернулся между этажами и встал.

Темнота. Пахло машинным маслом и горячей пылью. Я тыкал в кнопки — все подряд, по-дурацки, как тычут все, — ни искры, ни звука. Только где-то наверху капала вода, редко, как метроном на самом медленном.

Потом кабина вздохнула и поехала. Вниз. Долго — дольше, чем было этажей в этом доме.

Двери разъехались, и в лицо дохнуло жарой.

Не той, подъездной. Живой — с запахом арычной воды, пыльного карагача, конского навоза и еще урюка, перезрелого, бродящего где-то под ногами. Я вышел и встал столбом.

Фрунзе. Только Фрунзе какой-то вымытый, низкий, без моих ориентиров. Вместо знакомой высотки — глинобитные дувалы и тополя в рост колокольни. По арыку несло мутную воду. Прошла тетка в ситцевом платье, таком, в каких ходят на старых снимках, и глянула на мои кроссовки с интересом натуралиста.

Год я вычислил позже, по афише в парке: лето, самый конец августа, пятьдесят девятый.

А шахматы я нашел сразу. На звук.

В городском саду, под старыми карагачами, стояли столики — бетонные, с расчерченной масляной краской доской, затертой локтями до костяного блеска. Вокруг — старики в тюбетейках, пацаны, мужик в майке с «Беломором» в зубах. Стучали часы: деревянные, двуциферблатные, с красным флажком, который падает, когда время вышло.

Я, вообще-то, кандидат в мастера. Из своего века. У меня в голове — дебютные базы, тысячи партий, движок, который я гонял ночами до рези в глазах. Я знаю теорию на двадцать ходов там, где эти люди играют «как рука ляжет».

Сел. Сыграл с парнем в майке — он гнал острую сицилианку, лез вперед нахрапом, я спокойно разменял, задушил и поставил мат в районе тридцатого хода. Парень крякнул, уступил место. Собралась кучка.

— Э, — сказал кто-то. — Зовите Усена-аву.

Привели старика.

Маленький, сухой, в выцветшем чапане несмотря на жару, с лицом как урючная косточка. Сел, не глядя на меня, расставил фигуры узловатыми пальцами. Кто-то шепнул: бухгалтер с сахарного, на пенсии, играет тут каждый день лет тридцать.

Я внутренне усмехнулся. Ну-ну.

Мне выпало белыми. Я пошел по книге — ферзевая пешка, аккуратное развитие, все как учили, все как в базе.

Усен-ава играл не по книге.

Он вывел слона туда, куда слона не выводят. Отдал пешку — просто так, как мне показалось, зевнул. Я взял. Он кивнул, будто так и надо, и двинул другую. Я взял и ее. Через десять ходов я был на две пешки впереди и уже мысленно сворачивал партию.

А потом фигуры перестали меня слушаться.

Его слоны смотрели на мой лагерь двумя длинными лучами. Его кони стояли коряво, не по теории, — и при этом в самых дырках, куда мне было не влезть. Я был богаче на две пешки и беднее на все остальное. Мои ладьи уперлись в собственные пешки. Ферзь болтался без дела, как гость, которого забыли посадить за стол.

Старик думал долго. Жал кнопку часов мягко, двумя пальцами. Пил чай из пиалы, причмокивал. И двигал — по одной фигуре, тихо, неотвратимо, как вода точит глину в арыке.

Я начал потеть. И не от жары.

Цугцванг я увидел ходов за пять. Увидел — и ничего не смог сделать. Куда ни ступи — хуже. Любой ход рушил что-то свое. Я сидел над доской, где был на две пешки впереди, и не имел ни одного человеческого хода.

Флажок на моих часах повис.

— Сдаюсь, — сказал я и сам удивился, как хрипло вышло.

Усен-ава впервые посмотрел мне в глаза. Долго. Потом собрал фигуры в коробку, каждую на свое место.

— Ты книгу знаешь, — сказал он с мягким акцентом. — Книга — хорошо. А доску — не слушаешь. Доска живая, сынок. Она тебе все время говорит. Ты ее перебиваешь.

И все. Встал, поклонился кучке, пошел к арыку мыть пиалу.

Я сидел еще долго. Кандидат в мастера, с движком в голове, разбитый в пух стариком-бухгалтером, который «не должен был выиграть» — ни по разряду, ни по теории, ни по чему. По всему, кроме самого главного, чему меня так и не научили базы.

К вечеру жара спала. Пацаны разбежались, мужик с «Беломором» ушел, доски опустели. Под карагачом остался один дед Усен — расставлял фигуры заново, сам с собой.

— Еще? — спросил, не оборачиваясь.

Я сел. На этот раз я не играл по книге. Я смотрел на доску и пытался услышать, что она говорит. Проиграл опять — но позже, тяжелее, и один раз старик кивнул: мол, вот, уже слышишь.

Вечером я нашел тот подъезд. Лифт стоял на первом, двери открыты, внутри — та же темнота, тот же запах масла.

Я занес ногу. И остановился.

Там, у себя, я снова включу движок. Буду зубрить линии до рассвета, гнать рейтинг, и доска опять станет для меня таблицей, картотекой, набором оценок в сотых долях пешки. Удобно. Точно. Мертво.

А здесь старик сказал: слушай доску.

Я вышел из лифта.

Завтра опять в сад — под карагачи, к бетонным столикам. Не выигрывать. Учиться слушать.

Назад в СССР 19 окт. 15:46

Фары на винограднике

Фары на винограднике

Дверь на чердак заедала всегда. Я дернул ее за медное кольцо — петли взвизгнули, в лицо дыхнуло пылью, сухим голубиным пером и чем-то еще, нагретым, забытым. Наверху, под стропилами, стоял дедов ящик с инструментом. За ним я и полез.

А спустился уже не туда.

Лестница была та же — семь ступеней, восьмая шатается. Но внизу, где положено быть прихожей с велосипедом и зимними банками, разливался белый, злой, полуденный свет. Пахло раздавленным виноградом. Где-то орало радио — бодрое, с придыханием, из тех, что я слышал только в кино про бабушкину молодость.

Я вышел на крыльцо мазаной хаты и зажмурился.

Виноградник. До горизонта — ряды, подвязанные к кольям, тяжелые от гроздей, и над ними дрожало марево. Вдалеке белела водонапорная башня, а ближе, под навесом, бабы в косынках ставили ящики. Одна разогнулась, глянула на меня из-под ладони:

— Агроном, что ль? Пал Семеныч тебя со вчера ждет. Иди в контору, покуда не осерчал.

Агроном. Ну пусть агроном.

Я вообще-то и есть виноградарь — только из две тысячи двадцать какого-то, с дипломом, с подпиской на французские журналы и десятью сезонами за плечами. Крымские хозяйства, кубанские, молдавские краем. Я знаю про лозу то, чего здесь еще лет сорок знать не будут. Знал бы еще, как отсюда домой.

Контора пахла чернилами и нагретым линолеумом... нет, не линолеумом — масляной краской, половой. Пал Семеныч оказался мужиком в возрасте, с лицом, вырубленным из той же глины, что и весь этот склон. Он пил чай из граненого стакана и смотрел на меня так, будто уже прикинул, сколько от меня будет убытку.

— Опаздываешь, молодой, — сказал без злости. — Ладно. Собрание вечером. Урожай горит.

«Горит» — это он не фигурально.

Стояла жара, какой я и в своем веке не всякий август видал. Термометр у конторы показывал за сорок на солнце. Ягода наливалась быстро, слишком быстро — сахар пер, кислота падала, а днем на винограднике воздух стоял как кисель. Снимали грозди — и те доезжали до приемного пункта уже теплыми, подвявшими, текли соком. Половину браковали.

Вечером клуб.

Низкий, беленый, с рядами откидных стульев и портретами, в которые я не вглядывался. Пахло известкой и пылью кулис. Народ набился — бригады, учетчики, шоферы с открытым воротом, бабы впереди, мужики жались к задним рядам, где можно курить в рукав.

Пал Семеныч говорил про план. Про то, что приемный пункт заворачивает некондицию, что машина простаивает, что сахар не ждет.

— Кто что скажет?

Молчали. Кто-то кашлянул.

И я встал.

— Снимать надо ночью, — сказал. — С двух часов и до рассвета. Пока ягода холодная.

Тишина.

Не та, вежливая, когда ждут продолжения. А тугая, глухая — будто я на чужом языке заговорил. Кто-то сзади хмыкнул. Баба в первом ряду медленно повернулась и оглядела меня всего, от запыленных ботинок до городской стрижки.

— Ночью, — повторил Пал Семеныч ровно. — Виноград. В темноте.

— При фарах, — сказал я. — Грузовики по краям рядов, фарами вдоль. Налобных фонарей нет — значит, керосиновые «летучие мыши», у вас их на складе навалом, я видел. Ягода, снятая ночью, идет на пункт прохладной. Не течет. Не бракуют. И людям не печет.

Тишина стала еще плотнее.

— Выдумал, — буркнул кто-то. — Ночью спать надо.

— Споткнешься, корзину рассыплешь.

— А комары?

Я хотел сказать про холодовую цепь, про то, что в Шампани так убирают, что через полвека это станет нормой от Напы до Тамани. Но посмотрел на эти лица — усталые, честные, не верящие заезжему городскому — и прикусил язык. Тут не журналы читают. Тут руками живут.

— Один ряд, — сказал я тихо. — Дайте мне один ряд и три человека на одну ночь. Если утром пункт развернет — весь ваш, с меня бутылка и извинения.

Пал Семеныч долго молчал, катал стакан по столу.

— Бутылка, говоришь.

На ту ночь вышли четверо. Я, дед Трофим — тот самый, что про комаров, учетчица Галя с тугой косой и шофер Коля, молчун.

Темнота.

А потом глаза привыкли, и темнота распалась на оттенки. Лоза стояла черным кружевом. Грузовик Коли светил вдоль ряда двумя желтыми конусами, в которых плавала мошкара, и грозди в этом свете были уже не зеленые, не янтарные — а будто литые из тусклого стекла. Прохлада легла на плечи. Ягода была холодная, тугая, и щелкала под секатором чисто, без того дневного «чвяк», когда перезревшая давится в пальцах.

Дед Трофим ворчал первые полчаса. Потом замолчал. Потом сказал в пространство:

— А и верно. Не печет.

Галя смеялась тихо, чтоб не спугнуть что-то. Пахло росой, прибитой пылью, давленым виноградом — но по-другому, свежо. Где-то за холмом лаяла собака. Коля принес из кабины термос, разлил чай по крышкам, и мы пили стоя, между рядами, и звезды над Крымом висели такие, каких в моем веке над городами уже не бывает — их там смыло электричеством.

К рассвету мы сняли ряд. Ящики стояли в кузове, переложенные, прохладные.

Утром на приемном пункте весовщица сунула руку в ящик, пощупала, надкусила ягоду. Померила сахар своим ареометром в мутной колбе. Посмотрела еще раз. И вдруг крикнула куда-то вбок:

— Петровна! Иди глянь, как надо!

Некондиции — ноль.

Пал Семеныч на меня бутылку так и не поставил — а наоборот, велел завгару выдать все «летучие мыши» со склада и объявил ночные смены по всем бригадам. Днем теперь спали в холодке. Виноград шел на пункт тугой, прохладный, и некондицию почти перестали заворачивать.

Через неделю он поймал меня у конторы, сунул в руки стакан молодого вина — мутного, кисло-сладкого, живого.

— Где ж тебя такому научили, молодой?

Я пожал плечами. Не рассказывать же, что в журналах, которых еще нет. Что видел я, как это делают комбайнами под Евпаторией, в хозяйстве с капельным поливом и компьютером на каждый гектар. Что оттуда я и свалился — сквозь чердачную дверь, по восьмой шатающейся ступеньке.

Я стоял на теплом крыльце, пил чужое вино и думал: а назад-то хочу?

Там, в моем веке, был точный прогноз на телефоне, и рефрактометр в кармане, и десять сезонов опыта. А этих звезд не было. И деда Трофима, который сказал «а и верно, не печет», — тоже не было.

Чердачную дверь я нашел в тот же вечер. Она была на месте — та же, с медным кольцом, в торце конторского коридора, где ее быть никак не могло.

Я взялся за кольцо. И постоял. И не открыл.

Еще один сезон. Один сезон я себе точно должен.

Назад в СССР 18 окт. 18:51

Этажом выше

Этажом выше

Архив пах мышами, бумажной трухой и столярным клеем — тем прахом, в который за сорок лет оседает все ненужное. Я тянул с верхней полки связку дел, перетянутую шпагатом. Шпагат лопнул.

Папки хлынули вниз, подняв серую тучу. Я чихнул, зажмурился.

А открыл глаза в другой пыли.

Стеллажи те же. Шпагат так же болтается в кулаке. Только полки теперь крашены свежей зеленкой, лампочка под потолком — голая, желтая, гудит на одной ноте. За окном вместо моего мокрого ноября стояло белое пекло. На столе — счеты. Костяшки залапаны до блеска. И отрывной календарь: июль, восемьдесят третий.

Оренбург. Та же, выходит, контора, тот же архив — только на четыре десятка лет раньше.

Я тут, оказывается, работал. Инспектором, что ли, — бумажки, подшивки, печать на шнурке. Сослуживцы кивали, звали Андреичем, совали на подпись ведомости. Я кивал в ответ и запоминал, кто есть кто.

В своем веке я этим и живу — переговорами. Срывал забастовки снабженцев, мирил отделы на грани поножовщины, делил бюджеты так, чтоб каждый ушел с ощущением, будто обставил остальных. Умею слушать. Умею, чтоб человек сам пришел к тому, что мне нужно, и думал, что это его идея.

Дома — пятиэтажка на проспекте, третий этаж, двушка с балконом, заставленным банками. Жара в подъезде стояла как в предбаннике. Я поднимался по лестнице, а сверху неслось.

Скандал.

На площадке четвертого стояли трое и орали так, что дрожала лампочка. Тетя Рая со второго — в бигуди, с мокрым полотенцем в руке, лицо красное, как помидор. Дядя Гриша с четвертого — в закатанных штанах, весь в известке, с мастерком, который он забыл отложить. И домоуправша Зинаида Петровна с амбарной книгой наперевес, как судья с готовым приговором.

— Залил! — голосила Рая. — Неделю белила, к сыну! Ироды!

— Да я откуда знал, что соединение прорвет! — отбивался Гриша. — Я ванную делаю, не нарочно же!

— В суд! В товарищеский!

— Андреич! — вцепилась в меня Зинаида Петровна. — Ты человек грамотный, из конторы. Рассуди по закону.

«По закону» тут означало — чтоб поорали еще громче и разошлись врагами навек.

Я поставил портфель. Оглядел всех троих. И сделал то, чему меня учили двадцать лет вперед отсюда: не стал решать, кто прав.

— Тетя Рая, — говорю спокойно. — Пойдемте глянем ваш потолок. Гриша, ты со мной — своими глазами увидишь, что натворил. Зинаида Петровна, вы книгу пока уберите. Без нее разберемся, честное слово.

Книгу она не убрала. Но притихла.

Потолок у Раи и правда плакал — свежая побелка пошла бурыми разводами, на кухне вздулся угол. Рая всхлипнула: неделю назад белила, к приезду сына с невесткой, все испортили.

И тут я увидел не «виновного» и «пострадавшую». Я увидел двух людей, у каждого своя беда.

Гриша не вредитель. Гриша ванную плиткой выкладывал — впервые в жизни, своими руками, старое соединение на трубе подвело, сурик рассохся. Он и сам в ужасе: воды налил, денег вбухал, а теперь еще и крайний. А Рая не склочница — ей сына встречать, а потолок в разводах, стыдно перед невесткой.

Интересы, а не позиции. Первое правило.

— Гриша, — говорю. — Ты ведь мастеровой. Плитку сам кладешь — значит, и побелку сможешь. Так?

— Ну... смогу.

— Тетя Рая. Вам ведь не суд нужен и не Гришина кровь. Вам нужен белый потолок к приезду сына. Правильно?

Рая засопела, кивнула.

— Тогда так. Гриша вам не только потолок перебелит — он вам и тот вздутый угол на кухне переделает, раз уж руки золотые. За свой счет, материал у него есть, я видел мешок алебастра на площадке. А вы, тетя Рая, жалобу не пишете. И Зинаида Петровна книгу закрывает — потому что штрафом потолок белее не станет.

Молчание. Все трое переваривали.

— А чтоб тебя, Гриша, снова не прорвало, — добавил я, — соединение перемотай как следует. Лен сантехнический, на сурике, виток к витку, туго. И не гони — дай просохнуть сутки, потом воду пускай. Проверь каждое колено, прежде чем плитку класть насмерть. Один раз сделаешь по уму — забудешь на двадцать лет.

Гриша смотрел на меня, как смотрят на человека, который знает что-то не отсюда.

— Ты ж инспектор. Откуда по сантехнике?

— Жизнь научила, — сказал я. Чистую правду, между прочим. Просто жизнь была не здешняя.

Потолок Гриша перебелил за два вечера — ровно, без разводов, да еще угол на кухне вывел так, что Рая ахнула. Невестке, сказала потом, и не покажешь, что был потоп. Жалобу порвали при Зинаиде Петровне, торжественно, на мелкие клочки.

А через неделю Рая разнесла по этажам пирожки с капустой — и мне, переговорщику, досталась отдельная тарелка, горячая, под полотенцем.

Пирожки, к слову, были выдающиеся. В моем веке таких не пекут — там тесто из пакета и доставка за полчаса, на красивой картонке, холодное.

В архив я вернулся в понедельник. Нашел ту полку. Тот шпагат. Связку дел, которую так и не донес.

Постоял.

Там, впереди, у меня переговоры за миллионы, презентации, наушники с шумодавом и кофе навынос в стакане с моим именем, написанным с ошибкой. А тут — теплый пирожок под полотенцем и дядя Гриша, который теперь здоровается первым и зовет глянуть, как плитка легла.

Я взялся за связку. Дернул шпагат — тихонько, чтоб не рвался.

Пусть еще полежит. И я пусть еще побуду. Неделю. Или сколько там выйдет — кто считал.

Назад в СССР 17 окт. 18:51

Зал ожидания, скамья у титана

Зал ожидания, скамья у титана

Я ехал быстро, по мокрому, и встречные фары разрослись в два белых солнца. Потом был удар — долгий, звенящий, будто ударили в большой колокол и я оказался внутри. И тишина.

Я работаю фельдшером на скорой двадцать лет. Я всю жизнь ездил к чужим авариям, вытаскивал людей из железа. И где-то в затылке у меня всегда сидело знание, что однажды будет и моя. Вот она и была.

Только очнулся я не в кювете.

Скамья. Длинная, деревянная, отполированная тысячами спин. Высокий потолок, лепнина в углах, одинокая лампа под жестяным абажуром. Пахло мокрой шинелью, махоркой, хлоркой и еще чем-то вокзальным, несмываемым. В углу шумел титан — большой медный бак с кипятком, из краника капало. За черными окнами лежала ночь, и по стеклу ползли струйки — не дождь, а тот мокрый снег, что бывает в начале весны, когда на Волге еще только трещит лед.

На стене — часы с распахнутым маятником и бумажный плакат с расписанием. Кострома. Год я узнал по всему сразу — по шрифту, по людям, по тому, как горит эта единственная лампа. Середина шестидесятых. Потом уточню — шестьдесят пятый, ранняя весна.

Я был жив. Руки свои, ноги свои, даже куртка моя. Только куда я попал — непонятно, и зачем.

А потом я услышал кашель.

Напротив, через проход, сидела женщина. Молодая, в сером пальто с вытертым воротником, платок сбился на плечи. На руках — ребенок, года три, замотанный в одеяло. И он кашлял. Не просто кашлял — лаял. Грубо, сипло, с присвистом на вдохе, и после каждого приступа хватал воздух так, что было слышно, как ему не хватает.

У меня внутри все подобралось само. Двадцать лет на скорой — это не забывается даже на том свете, видно.

Я встал, подошел, присел на корточки.

— Давно так кашляет?

Женщина вскинулась, прижала ребенка:

— Вам чего? Спит он почти.

— Я фельдшер. Медик. Давно так — лающе, с присвистом на вдохе?

Она посмотрела на меня — измученно, с той подозрительностью, с какой уставший человек смотрит на нежданную помощь.

— С вечера. Горло схватило. Мы к сестре едем, в Галич, у нас в деревне фельдшерский пункт закрыт, фельдшерица в отпуске. А поезд только утром, в шесть. Я думала, до утра дотерпим...

Я слушал ребенка. Приложил ухо к спинке — стетоскопа, конечно, не было. Круп. Ложный круп, стеноз гортани — отек сужает дыхательное горло, и ребенку все труднее протолкнуть воздух. Ночью всегда хуже. До утра такой может и не дотерпеть — задохнется.

В моей машине был бы небулайзер, гормоны в ампулах, кислород. Здесь, на ночном костромском вокзале шестьдесят пятого года, не было ничего.

Ничего, кроме того, что я знал.

— Так, — сказал я. — Слушайте меня и делайте. Горячего и влажного ему сейчас — вот что нужно. От сухого воздуха горло сжимается еще сильнее. Видите титан? Пойдемте туда, к пару.

— К кипятку? Ошпарю!

— Не к самому кипятку. Рядом. Чтоб он теплым влажным воздухом дышал, а не этой сухостью. Пар расширит горло. Идемте, я помогу.

Дежурная по вокзалу — грузная тетка в форменном кителе — хотела было нас шугануть от титана, но я глянул на нее так, как гляжу на зевак у аварии, и сказал два слова: «Ребенок задыхается». И она сразу стала другой — засуетилась, притащила табурет, открыла краник пошире, чтоб пару было больше.

Мы сидели у титана. Я держал ребенка так, чтоб теплый влажный воздух шел ему в лицо, и велел матери поить его теплой водой маленькими глотками, с ложки. Потихоньку. Не давать плакать — от плача горло сжимается еще хуже.

— Говорите с ним спокойно, — сказал я ей. — Самое страшное для него сейчас — испугаться. Чем спокойнее вы, тем шире у него горло. Честное слово, так и есть.

Она начала рассказывать ему что-то про сестру в Галиче, про кота, который их там ждет, про то, как весной пойдет ледоход и они будут смотреть. Голос у нее дрожал, но она держала.

Прошло, наверное, полчаса. Или час — кто там на вокзале считает время. Лающий кашель стал мягче. Присвист на вдохе ослаб. Ребенок обмяк у нее на руках и задышал ровнее, глубже, и наконец уснул — по-настоящему, без хрипа.

Женщина плакала беззвучно, чтоб его не разбудить. Вытирала лицо концом платка.

— Я уж думала... — она не договорила.

— Знаю, — сказал я. — Но обошлось. К утру поезд, в Галиче сразу к врачу, скажете — ложный круп, стеноз второй степени был ночью. Они поймут. И еще: если дома повторится — сразу к пару, к горячей воде, и форточку приоткройте, холодный влажный воздух тоже помогает. Запомните?

— Запомню, — она закивала. — Как вас звать-то, спаситель?

И я вдруг не смог ответить. Потому что не знал, кто я теперь и откуда, и зачем меня сюда бросило — из моего собственного удара, из той аварии, к которой я, выходит, шел всю жизнь, — сюда, на эту скамью, к этому пару, к этому чужому ребенку.

Может, затем и шел.

— Неважно, — сказал я. — Проезжий.

Дежурная принесла нам чаю в тонких стаканах с подстаканниками. Горячего, крепкого, с запахом веника — вокзальный чай. Мы пили, и за окном светлело, мокрый снег перешел в морось, и где-то далеко по путям ударил колокол — сигнал к прибытию состава.

— Шесть ноль-ноль, галичский, — объявила дежурная. — Проходите на перрон.

Женщина поднялась, перехватила спящего ребенка поудобнее. У двери обернулась:

— А вы с нами не едете?

Я покачал головой. Я уже чувствовал — скамья подо мной становится то ли мягче, то ли дальше, и звон в ушах возвращается, тот самый, колокольный.

— Мне в другую сторону, — сказал я.

Она ушла в сизый рассвет, к поезду, с живым теплым свертком на руках. И я подумал: вот, значит, как. Всю жизнь ехал к своей аварии. А она привезла меня не в кювет и не в свет в тоннеле, а сюда — чтобы один чужой ребенок дотянул до утра.

Звон нарастал.

И прежде чем все залило белым, я понял, что не хочу обратно — не потому, что там плохо, а потому что здесь я, кажется, сделал единственное дело, ради которого вообще стоило все эти двадцать лет ездить на чужие беды.

А потом был свет.

И голос надо мной — молодой, встревоженный: «Дышит! Пульс есть! Давайте его сюда». Чужие руки, круглый фонарь, зеленая простыня. Моя авария. Мои коллеги. Мой кювет.

Я открыл глаза и первое, что спросил, напугав реаниматолога до икоты:

— Ребенок до Галича доехал?

Он не понял. Откуда ему.

Назад в СССР 17 окт. 17:06

Не та лыжня

Не та лыжня

Фотография была маленькая, с зубчатым белым краем, уголок отломан. На обороте бабушкиной рукой: «Турбаза, выходной, 78-й». Восемь человек на лыжах, в ватниках и вязаных шапках, стоят, щурясь, на фоне сопок. Снег искрит. Все смеются, кроме одного парня с краю — он смотрит куда-то вбок, будто уже знает что-то.

Я смотрел на нее долго. Бабушки месяц как не стало, разбирали шкаф.

И снег дунул мне в лицо.

Не метафора. Настоящий, колючий, с запахом железа — так пахнет сильный мороз, когда ниже тридцати. Я стоял по колено в сугробе, в чужих подшитых валенках, в ватнике, который был мне в самый раз. В руке — бамбуковая лыжная палка с кожаным кольцом. Кругом сопки, низкое белое солнце, и такая тишина, что звенело в ушах.

— Девятый! — крикнул кто-то. — Откуда девятый? Нас восемь по списку!

Я обернулся. Мужик лет сорока, в брезентовой штормовке поверх ватника, с планшеткой на шее, пересчитывал нас пальцем. Инструктор. За спиной у него — приземистый барак с вывеской, из трубы валит дым столбом, ровно вверх — в такой мороз дым всегда столбом.

— Я... подменяю, — сказал я первое, что пришло. — За заболевшего.

Инструктор поморщился, но пересчитывать заново не стал. Махнул рукой:

— Ладно. Маршрут выходного дня, до Оленьего распадка и обратно, к обеду вернемся. Идем цепочкой, с лыжни не сходить, я первый, замыкающим — Коля. Коля, слышишь?

Парень с края фотографии — тот самый, что смотрел вбок, — кивнул. Теперь я его узнал.

Мы пошли. Лыжня была накатанная, скрип снега под лыжами — сухой, скрипучий, с подвизгом. Я в своем времени каждую зиму хожу на лыжах, туристом, с навигатором на руке и термобельем под курткой; ноги вспомнили ход сами. Сопки расступались. Магаданское зимнее солнце не грело совсем, светило — а не грело, висело над горизонтом как желтый фонарь за мутным стеклом.

Первый час шли весело. Кто-то затянул песню, оборвал — на морозе петь тяжело, воздух дерет горло. На привале пили чай из термосов, заедали промерзшим хлебом, который приходилось отламывать с хрустом.

А потом я посмотрел на небо и мне не понравилось то, что я увидел.

С северо-запада, из-за дальней сопки, наползала не туча даже — пелена. Низкая, серая, быстрая. И ветер переменился: был в спину, стал бить в левую щеку, порывами, с посвистом.

— Идет заряд, — сказал я инструктору. — Сильный. Надо возвращаться, сейчас же.

— До распадка рукой подать, — отмахнулся он. — Дойдем, отметимся в книге и назад. План есть план.

План. Знакомое слово. Из-за этого слова люди в горах и пропадают — потому что план важнее неба.

Спорить я не стал, потому что меня тут никто не знал и слушать не был обязан. Пошли дальше. А через двадцать минут нас накрыло.

Буран во здешних сопках — это не снегопад. Это когда снег идет с трех сторон разом, и сверху, и снизу, задувает вверх от земли, и ты перестаешь видеть лыжню под собственными лыжами. Белое. Сплошное белое, и вой, и палку свою в вытянутой руке не разглядеть.

Цепочка смешалась. Кто-то крикнул. Инструктор заметался — он вел группу по приметам, по знакомым камням, а приметы исчезли, растворились в молоке.

— Все ко мне! Считаемся! — орал он сквозь ветер.

Считаемся. Семь. Коли, замыкающего, нет.

Вот оно. Тот самый парень с фотографии, который смотрел вбок.

Инструктор рванулся было назад по лыжне — но лыжни уже не было, замело. Я поймал его за рукав.

— Стой! Сам потеряешься — потеряем двоих. Думай. Он отстал на спуске, значит, он позади и ниже. Ветер нам сейчас в левую щеку был — на обратном пути он в правую. Держим ветер в правую щеку и забираем вниз по склону. Склон сам нас к нему выведет, человек на лыжах всегда скатывается в распадок, в низину.

Я не был уверен. Но я ходил в метель и знал одно: в белой мгле нельзя стоять, и нельзя метаться, надо двигаться по одному надежному признаку. Ветер — надежный. Уклон — надежный.

Инструктор посмотрел на меня — так же, как утром, когда пересчитывал. И вдруг кивнул:

— Делаем, как он говорит. Цепью, за руки, не разрывать!

Мы пошли вниз, держа ветер справа. Я шел вторым, щупал склон лыжей. И через десять минут, которые тянулись как час, мы на него наткнулись — буквально налетели. Коля сидел в снегу, под кустом кедрового стланика, подтянув колени. Лыжа сломана пополам — на спуске зацепил камень. Он не кричал, не махал — сидел тихо и уже начинал засыпать, а это хуже всего.

— Не растирайте снегом! — рявкнул я, когда кто-то схватил горсть снега к его белой щеке. — Снегом нельзя, кожу сдерете, хуже будет. Своим теплом. Руки ему за пазуху, щеки ладонью, теплым дыханием. И горячего в него, срочно.

Откуда они в семьдесят восьмом знали, что снегом растирать нельзя? Они не знали — тогда все растирали. А я знал. И это знание сейчас стоило больше любой лыжни.

Мы отпоили Колю чаем из последнего термоса, затерли ему щеки и нос ладонями, посадили на связанные лыжи и поволокли. Буран стал слабеть так же вдруг, как начался. Проступили сопки. И внизу, в распадке, — дым столбом над знакомым бараком. Турбаза.

Нас вышли встречать. Кто-то щелкнул фотоаппаратом — «Сменой», я расслышал знакомый сухой щелчок затвора. Нас построили на фоне сопок, велели улыбаться. Все смеялись от облегчения, что живые. Все, кроме Коли с краю, — он смотрел вбок, на меня, и во взгляде была не улыбка, а что-то больше.

И я понял, какую фотографию я держал в руках месяц спустя после бабушкиных похорон.

— А ты оставайся до конца заезда, — сказал инструктор, когда мы отогревались у печки, и от валенок шел пар. — Инструктором пойдешь. Таких, как ты, читающих погоду, у нас раз-два. Останешься?

Печка гудела. За окном синел короткий магаданский день. Чай обжигал губы. И я подумал: а дома у меня навигатор, термобелье, прогноз на телефоне на десять дней вперед — и ни одного человека, который смотрел бы на меня так, как смотрел сейчас Коля.

— Подумаю, — сказал я.

А снимок уже выцветал по краям, уголок отламывался. Снег дунул в обратную сторону. И я снова сидел на полу у открытого бабушкиного шкафа, с маленькой карточкой в руках. Парень с краю смотрел вбок. Теперь я знал — на кого.

Назад в СССР 17 окт. 15:46

Тесто не обманешь

Тесто не обманешь

Куртка висела между выгоревшим макинтошем и кроличьей шапкой с оторванным ухом. Белая, грубая, парусиновая, с двумя желтыми пятнами у левого кармана — такие не отстирываются, я это и в своей пекарне знал. Взял просто так. Сунул руки в рукава, повел плечами.

И запахло мукой.

Не той мукой, что в комиссионке на Первомайской пахнуть не могла, а живой, теплой, с кислинкой — так пахнет цех за час до первой выемки. Под ногами уже был не крашеный пол магазина, а мокрый кафель, засыпанный мучной пылью. Гудели печи. Где-то капала вода, и капли падали в пустое ведро с таким звоном, что хотелось его переставить.

Надо мной стоял человек.

Лет пятидесяти, в такой же куртке, только застиранной до серости, с руками, у которых костяшки были больше, чем у меня запястья. Он смотрел на меня сверху вниз и молчал долго — так долго, что я успел понять: это не сон, и возвращаться некуда, и объяснять нечего.

— Новенький, что ли? — сказал он наконец. — Из седьмого ПТУ прислали? Хорошо прислали. Аккурат к авралу. Семеныч я, бригадир. А ты встань не столбом, а к деже.

Дежа — это такая чаша на колесах, здоровая, литров на триста. Я подошел. Заглянул. И сразу все понял, еще раньше, чем сунул руку: опара стояла холодная.

Пальцы ушли в тесто, как в остывший кисель. Пузырей нет. Запах есть, но вялый, без того спиртового, дрожжевого напора, который должен бить в нос. Кто-то поставил опару не на той воде — на холодной. Или цех выстыл за ночь. Весна во Фрунзе обманчивая: днем урюк цветет и рубаху хоть снимай, а к трем часам ночи с Ала-Тоо тянет таким холодком, что печи не справляются.

— Ну? — Семеныч стоял, сложив руки на груди. — Чего щупаешь? Хлеб руками щупать — это я и без ремесленника умею.

Я понял, что меня проверяют. Так проверяют всегда и везде, в любом веке: не словами, а работой. Дадут самое дохлое дело и смотрят, как ты с ним — руки опустишь или нет.

— Опара не подошла, — сказал я. — Холодная. Если так в печь, получим кирпичи. Мякиш будет сырой, корка отстанет.

Брови у Семеныча дрогнули. Самую малость.

— Это я и так знаю. Мастер уже матом изошел и спать ушел, сердечник у него. А смену сдавать мне. И первый фургон — в пять. В городе люди к завтраку хлеб ждать будут, им до наших бед дела нет. Ну, умный. Говори, что делать. Только не говори, что переставить да ждать. Ждать нам нечем.

В своем времени я бы завел новую опару на теплой воде, подкормил бы дрожжи щепоткой сахара, поднял температуру расстойки. Но тут не было ни термометра под рукой, ни моих привычных дрожжей в вакуумной пачке. Тут было то, что было.

Я оглянулся. Печи. Горячие бока жаровых печей, от которых несло жаром, как от августовского асфальта.

— Дежу — к печам, — сказал я. — Вплотную. Накрыть мешковиной, чтоб тепло держалось. Воды горячей ведро — я в нее дрожжей разведу и влью, подкормлю. У вас сахар есть? Хоть жженка, хоть патока?

— Патока есть, — медленно сказал Семеныч. — Для пряников берут.

— Ложку патоки на дежу. Дрожжам сладкое — как нам с вами стакан чаю в ночь. Проснутся. Через час будет пузырь, я ручаюсь.

Он смотрел на меня еще секунду. Потом, не оборачиваясь, крикнул в глубину цеха:

— Эркин! Иди сюда, толкач нужен. Дежу катим.

Из-за мучного ларя вынырнул парень, мой ровесник, чернобровый, с закатанными рукавами. Руки у него были в тесте по локоть. Мы навалились втроем, и дежа, скрипя колесами по мокрому кафелю, поехала к печам. Я подоткнул под нее мешковину, развел дрожжи в горячей воде с патокой, влил, перемешал длинной деревянной веслиной. От печей било теплом. Опара закряхтела — не сразу, но закряхтела.

Семеныч сел на перевернутый ящик, достал папиросы. Закурил в кулак, в сторону от муки — аккуратно, по-цеховому.

— Ты откуда такой грамотный? — спросил без насмешки. — В ПТУ так не учат. В ПТУ учат квашню месить да по весам раскладывать.

— Отец пекарь был, — соврал я. И не очень-то соврал: отец-то был инженер, а пекарь был дед, и руки мне ставил именно он, по субботам, на кухне, где мы валяли тесто на пироги и он говорил ровно то же самое — тесто не обманешь.

— Отец, значит. — Семеныч кивнул, будто это все объясняло. — Это хорошо, когда от отца. От отца — оно крепко сидит.

Час прошел быстро. Мы с Эркином раскатывали, формовали, он показывал мне здешние приемы, а я ему — свои, и он только цокал языком, когда я быстро, в одно движение, подворачивал край батона. Опара тем временем ожила. Я сунул руку — упруго, пузыристо, пахнет как надо, спиртовым напором бьет в нос. Подошла.

Мы замесили тесто. Разделали. Поставили на расстойку у самых печей. И когда небо за высокими окнами из черного стало серым, а потом сизым, Семеныч открыл заслонку, и первый под с румяными, пышущими жаром буханками выехал на лопате.

Хлеб был живой. Корка пела — есть такое, когда остывающий хлеб потрескивает, будто дышит. Семеныч взял буханку, постучал костяшкой по донцу. Звук был чистый, звонкий. Значит, пропекся.

— Годится, — сказал он. И протянул буханку мне. — На. Первый — твой. Заслужил.

Я отломил горбушку. Горячую, с паром. И такой это был хлеб, какого я в своей пекарне с ее точными весами и программируемыми печами ни разу не сделал.

Фургон ушел в пять, как положено. Город проснется и получит свой хлеб к завтраку и не узнает, что ночью чуть не остался без него. Так всегда: мы о чьих-то ночных авралах и не догадываемся, едим себе и едим.

Я стоял у распахнутых цеховых ворот. Светало. С Ала-Тоо тянуло холодком, цвел урюк в заводском палисаднике — розовым, нахально, не по погоде. Эркин рядом курил и щурился на горы.

— Останешься у нас? — спросил он. — Семеныч тебя теперь не отпустит, я его знаю. Понравился ты ему.

И я вдруг поймал себя на том, что не хочу назад. Там, в моем времени, была пекарня с кредитом и кофемашиной. Здесь был Семеныч, и Эркин, и живой хлеб, который постукивает донцем.

— Останусь, — сказал я. — Куда ж я теперь.

И только договорив, почувствовал, как пальцы снова мерзнут — не от горного холодка, а от другого, магазинного. Куртка сползала с плеч. Пахнуло чужими шкафами.

Продавщица в комиссионке зевнула:

— Берете или вешать?

Я держал в руках белую парусиновую куртку с двумя несмываемыми пятнами у кармана. Руки у меня были в муке. Хотя муки в комиссионке на Первомайской быть не могло.

— Беру, — сказал я.

Назад в СССР 11 окт. 18:51

Гид ошибся на одно слово

Гид ошибся на одно слово

Дэгэл висел между ратиновым пальто и вытертой кожанкой, и я зацепился за него взглядом, как за гвоздь. Синее сукно, выгоревшее до стального по плечам. Медные пуговицы, стертые до блеска чьими-то пальцами. Запах — пыль, бараний жир, холод, и еще что-то неуловимое, чем пахнет только по-настоящему старая вещь. Комиссионка в Улан-Удэ, пыльная лампа, скучающая приемщица.

— Примерить можно?

— Да хоть унеси, — не поднимая глаз.

Я сунул руки в рукава. Плечи легли точно по мне, будто шили под меня. Запахнул левую полу на правую, как положено, нащупал пуговицу…

И подо мной качнулся пол.

Не от слабости. Пол реально качнулся — потому что это был уже не пол комиссионки, а рифленый резиновый проход автобуса. ПАЗик, теплый, пропахший бензином и яблоками, трясся на стыках гравийки. За окнами катились сопки — рыжие, золотые, в разлете осенних лиственниц, каких не бывает нигде, кроме Забайкалья. Небо высокое, вымытое, с той особенной сентябрьской синевой, от которой щемит.

Дэгэл был на мне. Тот же самый, только новее — сукно гуще, пуговицы ярче. И руки мои, в них я тоже узнал себя не сразу: моложе, жилистее. Чужое тело, а вещь — своя, из будущего, где я ее купил. Будто она меня за собой и утащила.

— …и тогда, дорогие товарищи, прекрасная Ангара, дочь седого Байкала, бросилась бежать к своему любимому — могучему Енисею! — звонко выводила девушка у передней двери.

Микрофона не было, она просто держалась за поручень и говорила громко, на весь салон, с заученной бодростью. Красный берет, комсомольский значок, папка «Интурист» под мышкой. Молоденькая совсем. Туристы — человек двадцать, командированные, две семьи с детьми — кивали, глядели в окна на Селенгу, блестевшую внизу.

— Отец разгневался и бросил вслед дочери огромный камень — вот так появился Шаман-камень! А река с тех пор течет…

— К Енисею, — подсказал кто-то.

— К Енисею! — радостно подтвердила девушка.

Я слушал и внутри у меня скребло. Потому что сорок лет спустя — в той жизни, которую я помнил, — я сам водил эти автобусы. Был экскурсоводом, потом методистом, вызубрил местные легенды до запятой, отспорил не одну на краеведческих посиделках. И эту знал наизусть.

И она ее путала. Не чуть-чуть — по сути.

Я молчал. Честное слово, хотел молчать. Кто я тут — пассажир в чужом дэгэле. Но девушка воодушевилась и добавила от себя:

— А всего у Байкала, товарищи, была одна-единственная дочь — Ангара. Единственная!

И вот тут я не выдержал.

— Триста тридцать шесть, — сказал я негромко.

Она осеклась.

— Что, простите?

— Триста тридцать шесть рек втекает в Байкал, а вытекает одна. Ангара. Старики так и говорят: триста тридцать шесть сыновей кормят отца, а дочь все унесла жениху. Она у Байкала не единственная. Она — единственная, кто сбежал. В этом вся соль, иначе легенда рассыпается.

В салоне стало тихо. Только гравий шуршал под колесами да звякала где-то незакрытая форточка.

Девушка покраснела — пятнами, по шее.

— Я… в методичке так написано.

— В методичке сократили, — сказал я мягче. Мне стало ее жалко. — А вы одно слово поменяли, и смысл поплыл. Любимый у Ангары не Енисей. Енисей — это куда она в итоге попала, большая река, в нее Ангара впадает. А бежала она к богатырю Енисею, да — но весь смысл в том, что отец хотел выдать ее за старого соседа, за Иркута. Помните, Иркут? Река под Иркутском. Вот от Иркута она и рванула. Без Иркута это просто про то, как дочка из дому ушла. А с Иркутом — это про то, как за своей волей бегут.

Один из командированных, пожилой, в очках, крякнул:

— А ведь верно. Я мальчишкой слышал — там про нелюбимого жениха было. Иркут, точно. Запамятовал.

— Про Иркут, про Иркут, — закивала бабушка у окна. — Мне бабка так сказывала.

Девушка стояла, прижав папку к груди, и я испугался, что сейчас заплачет. Испортил человеку экскурсию, умник из будущего.

— Вы меня извините, — сказал я. — Я не чтоб уколоть. Легенда хорошая, вы ее красиво ведете. Просто ее жалко — хорошую.

Она помолчала. А потом — умница, настоящая умница — вдруг выпрямилась и сказала на весь салон:

— Товарищи, мне тут подсказали важное, и я, честно, была неправа. Давайте я расскажу заново, как правильно. Как старики рассказывают.

И рассказала. Теперь уже с Иркутом, с тремястами тридцатью шестью сыновьями, с ревнивым стариком-отцом и побегом в ночь. И вышло в десять раз живее, чем по методичке, — потому что она сама загорелась, глаза заблестели, и слушали ее уже не из вежливости, а по-настоящему, подавшись вперед.

Дети перестали пинать спинки сидений.

Когда автобус встал на берегу — там, где Селенга широко разворачивалась к Байкалу и вода сливалась с небом в одну серебряную муть, — туристы высыпали на ветер, галдя. Девушка подошла ко мне. Берет сбился набок.

— Вы откуда столько знаете? Вы сами экскурсовод?

Я запахнул дэгэл плотнее. Ветер с воды резал по-осеннему, по-настоящему.

— Вроде того. Было дело.

— А это, — она кивнула на мой халат, — дедов? Старинный какой. У нас в музее похожий есть.

— Из комиссионки, — честно сказал я. И честнее этого за весь день ничего не было.

Она засмеялась, решив, что шучу.

Мы стояли на галечнике, ветер гнал по воде рябь, золотые лиственницы горели по сопкам так, что глазам больно. Я подумал: сейчас зажмурюсь — и, может, проснусь обратно, в пыльной комиссионке, под скучающим взглядом приемщицы, с этим дэгэлом в руках и ценником на рукаве. Вернусь в свой век, где я давно уже не вожу автобусы, где легенды про Ангару лежат оцифрованные, выверенные, мертвые.

И впервые подумал: а туда ли я тороплюсь.

Здесь легенда была живая. Ее можно было поправить одним словом — и увидеть, как она вспыхивает заново в двадцати людях разом. Там, в будущем, ее уже никто не перепутает. И некому будет поправить.

— Еще поедете с нами завтра? — спросила девушка. — У меня маршрут в Иволгинский дацан. Я, честно, половину легенд путаю.

Я посмотрел на нее, на золотые сопки, на серебро воды.

— Поеду, — сказал я. — Куда ж я денусь.

И запахнул дэгэл.

Назад в СССР 11 окт. 18:51

Половник Зинаиды

Половник Зинаиды

Очнулся я не в своей кухне.

Тело чужое — руки шире, спина крепче, на левой ладони старый ожог не мой. Фартук тоже не мой: не колпак и китель из ресторана, где я двадцать лет ставил кухню, а серый халат с линялым штампом «столовая №4». За окном — голые тополя, низкое небо, мелкий дождь, переходящий в снег и обратно, будто небо само не решило. Брест. Поздняя осень восемьдесят первого. Я это понял по календарю над мойкой — отрывному, с лозунгом и датой.

Пахло так, что у меня, повара, свело скулы.

Пригоревший жир. Капуста, тушенная, судя по духу, еще вчера. И что-то сладко-подгорелое — компот, который кипел дольше, чем надо, и теперь отдавал жженым сахаром. Я стоял посреди этого и соображал.

Тело, в которое меня закинуло, звали Коля. Работал он тут подсобником-кашеваром, руки откуда надо, но без фантазии — варил, что скажут. А скажет тут одна. Зинаида Павловна. Шеф-повар, или, как значилось на бумажке, «заведующая производством». Женщина-гора, с голосом, которым можно было глушить рыбу, и половником, который она держала, как скипетр.

Меню на раздаче висело такое, что я крякнул вслух.

Суп гороховый. Суп гороховый. Рассольник. Опять гороховый. Котлета с макаронами — макароны переварены в кисель. Гуляш, в котором мяса было, как совести у жулика. Компот жженый. И так по кругу, неделя в неделю, я проверил по тетрадке.

Я, двадцать лет варивший людям радость, не выдержал.

Подошел к доске, взял мел и переписал обед. Не революция — просто иначе. Тот же горох, но с зажаркой и гренкой из черствого хлеба, который тут выбрасывали мешками. Ту же капусту — но не три дня на плите, а быстрее, чтоб хрустела. Картошку не в кисель, а ломтиком, обжарить. Из обрезков мяса, что шли в помои, — подливу, настоящую, на муке и луке.

Мел еще скрипел, когда за спиной грохнуло.

«Это кто ж тут самый умный?»

Зинаида стояла в дверях. Половник в руке. Бровь одна выше другой. И тишина на кухне такая, что слышно было, как в компоте лопаются пузыри.

Мы сцепились сразу.

Она — что я сопляк, что нормы, что раскладка утвержденная, что калькуляция, что «ходят тут, грамотные, а потом недовес и акт». Я — что людей кормить надо не нормой, а едой, что гренка из списанного хлеба ей же экономию даст, что капусту не обязательно варить до состояния половой тряпки.

Зря я про тряпку.

Она развернулась и ушла, и половник в ее руке смотрелся как оружие. Весь день со мной не разговаривала. Девчонки на мойке втягивали головы в плечи. Я переписанное меню стер — не ей назло, себе: понял, что лоб в лоб тут не возьмешь. Через стенку ее не переспоришь, она тут тридцать лет, а я — Коля-подсобник со вчерашнего дня.

Вечером остался мыть котлы. И она осталась — считать что-то в амбарной книге, губами шевелит, косточки на счетах щелкает.

Я подошел тихо. Поставил перед ней миску.

Пока она злилась, я сварил. Из того же гороха, из тех же обрезков, из того же списанного хлеба — суп. Нормальный. С гренкой, с зажаркой, с перцем, которого тут, оказывается, было полшкафа, просто его никто не трогал.

«Попробуйте, — говорю. — Не для акта. Для себя».

Она зыркнула. Долго не брала ложку. Потом взяла. Хлебнула — раз, другой.

И лицо у нее поехало.

Не то чтобы растаяла — не тот человек. Но что-то в ней отпустило. «Перец откуда взял?» — буркнула. «Со склада, — говорю. — Там его мешок, вы его под крупой держите». Она хмыкнула: «Это Галина навезла по разнарядке, не знали, куда девать». — «Вот и девайте в суп».

Мы просидели до полуночи.

Оказалось, Зинаида — не дракон. Зинаида — человек, которого двадцать лет били по рукам за любую самодеятельность. Раз попробовала сделать по-своему — пришла комиссия, недовес, выговор, лишили премии всю смену. Вот она и завязала выдумывать. Норма, раскладка, не высовывайся. А готовить-то она умела — я по одной ее затирухе понял, что руки у нее золотые, их только в кандалы норм заковали.

Мы поделили фронт. Я — за идеи и за то, чтоб из отходов делать еду: обрезки, черствый хлеб, тот злополучный перец. Она — за то, чтоб это прошло через ее калькуляцию и ни один ревизор не подкопался. Без нее меня бы съели с актом. Без меня она бы так и варила горох по кругу.

Через неделю у окошка раздачи выстроилась очередь, какой тут не помнили. С соседнего цеха приходили. Гренка из списанного хлеба пошла на ура — и в сводке по экономии вышел такой плюс, что заводской профорг лично зашел пожать Зинаиде руку. Руку — ей. Я так и хотел. Мне чужая слава не жмет; я свое в другом веке отслужил.

Зинаида, правда, при всех буркнула: «Это не я одна. Колька помог». И половником на меня махнула — уже не как оружием. Как по-свойски.

Меня вымыло из Колиного тела в субботу, в обед, прямо у плиты. Повело, свет поплыл, запах капусты сгустился в последний раз.

Я успел глянуть на раздачу. Там висело меню. Моей рукой. То, которое я стер в первый день, — она переписала его сама, слово в слово, добавив внизу свою калькуляцию аккуратным учительским почерком.

Очнулся я у себя. Своя кухня, свой колпак, заказ на двадцать второй стол, официант орет.

А я стоял с поварешкой и думал про женщину с половником, которую двадцать лет отучали готовить, — и про то, что отучить, оказывается, можно, а разучить нельзя.

И царапнуло, как всегда под конец. А хочу ли я обратно, в свои двадцать два стола и бронь на месяц вперед? Там у меня звезды в гиде. А в Бресте, в столовой номер четыре, был горох с гренкой, от которого у людей теплели лица. И Зинаида, которая, кажется, снова начала выдумывать.

Назад в СССР 11 окт. 17:06

Дым за Чатыр-Дагом

Дым за Чатыр-Дагом

Шипение иглы я слышал еще во сне. Теплое, домашнее — так шипит старая пластинка на последней дорожке, когда музыка кончилась, а мембрана все бежит по кругу. Наушники сползли. Я потянулся их поправить и нащупал не наушники.

Перила. Горячие, шершавые, в облупленной краске.

Глаза открыл — и чуть не ухнул вниз.

Подо мной был лес. Весь целиком, до горизонта: крымская сосна, темно-зеленая, с рыжими проплешинами, уходящая волнами к сизым горам. Я стоял на дощатой площадке на верхушке вышки — метров двадцать пять, не меньше — и ветер шел понизу, теплый, смоляной, густой от цикад. Цикады звенели так, что воздух дрожал.

Конец лета. Юг. И по всему — не мой год.

На столике под навесом лежал журнал наблюдений, химический карандаш на веревочке, бинокль в потертом кожаном чехле и полевой телефон — черный, с ручкой-вертушкой сбоку. На обложке журнала чернилами: «Пост №4. 1960 г.». Я сел на табурет и некоторое время просто дышал. Потом перестал удивляться — удивляться было некогда.

Потому что на северо-западе, за двугорбой тушей Чатыр-Дага, из-за дальнего отрога поднимался дым.

Тонкий. Почти ничего. Сизоватая ниточка, ее и не заметишь, если не знаешь, куда смотреть. Но я знал, куда смотреть. В той, другой жизни я пятнадцать лет просидел на лесопожарной диспетчерской — сначала на вышках, потом на пульте, потом гонял по картам спутниковые термоточки. Дым я читал, как иные читают с листа.

Этот был белый с голубизной и шел столбиком. Белый — значит горит еще не дерево, а подстил: хвоя, трава, валежник. Низовой, молодой. Пока молодой. А столбиком — значит ветра там внизу еще нет, затишье. Утреннее затишье в котловине.

А вот это было плохо. Потому что я знал, что бывает в этих горах после полудня. Поднимается бриз с моря, перехлестывает через хребет и падает в долины шквалом. И тогда белый тихий столбик ляжет набок, прижмется к земле и побежит вверх по склону — а огонь, бегущий вверх по склону, не догонишь.

Я крутанул ручку телефона.

— Пост четыре, — сказал кто-то хрипло на том конце. — Чего там у тебя, Леша? Рано ты.

Значит, я Леша. Ладно.

— Дым, — сказал я. — Азимут… — Я схватил бинокль, навел, прикинул по шкале на столике, тут был самодельный визир, доска с гвоздиками и градусы. — Азимут триста восемнадцать. За Чатыр-Дагом, в дальней котловине. Белый, низовой, пока слабый.

Пауза. Потрескивание.

— Триста восемнадцать? — Голос стал скучный. — Там распадок, туда и не ходит никто. Марь, сырость. Чему там гореть? У тебя марево небось, воздух дрожит, вот и мерещится.

— Не марево. Дым.

— Девятый пост молчит. Семенов бы увидел, он повыше сидит.

— А Семенову гора закрывает. Ему этот распадок за плечом, он его в жизни не увидит.

Снова пауза. Я прямо слышал, как на том конце человек трет щетину и думает: малец выдумывает, а мне людей в такую жару гнать через полгоры за призраком.

— Леш, — сказал он уже мягче, по-отечески, а оттого еще обиднее. — Ты второй сезон. Бывает, в глазах рябит. Посиди, попей воды. Если через час не разойдется — доложишь.

Через час. Через час там будет ветер.

Внутри у меня похолодело под ребрами — мерзко, знакомо. Так холодеет, когда видишь беду наперед и не можешь докричаться.

— Слушайте, — сказал я, и голос сам сел на тот спокойный, диспетчерский тон, которым я когда-то разводил по эфиру целые пожарные отряды. — Дайте азимут с девятого. Просто попросите Семенова глянуть на триста по его сетке — не на мой распадок, а правее, на седловину. Он седловину видит. Если над седловиной марит — значит, тянет уже туда. Это две минуты. Две минуты, и я отстану.

Человек крякнул. То ли моя уверенность, то ли эти «две минуты» его дожали.

— Жди.

Длинно, нескончаемо тянулась эта пауза. Цикады. Смола. Где-то внизу долбил сосну дятел, упрямо, как телеграф. Я не отрывал бинокль от ниточки дыма — а она, зараза, набирала, уже не ниточка, а веревка.

Телефон щелкнул.

— Леша. — Голос был другой. Сухой, собранный, без отеческих ноток. — Семенов дал триста два по своей. Пересеклись твой и его — аккурат в распадке за седловиной. Точка одна. — Выдохнул в трубку. — Молодец, что уперся. Поднимаю людей и машину. Веди по дыму, докладывай каждые десять минут цвет и наклон.

— Понял. Цвет пока белый, наклон вертикальный. Ветра внизу нет. Но к двум будет — я бы раньше двух успел туда людей вывести.

— К двум будет, — повторил он медленно. — Откуда знаешь?

— Здесь всегда так. После полудня тянет с моря.

Он не стал спорить. Профессионал слышит профессионала даже сквозь скрипучий полевой телефон, даже через тридцать лет разницы, которых он не подозревает.

Потом было долго. Я висел на вышке, как на мачте, и диктовал цвет и наклон, цвет и наклон. Видел, как по серпантину внизу ползет пылевой хвост, полуторка, за ней еще одна. Видел, как к полудню белый столб и вправду дрогнул, качнулся — и начал ложиться к склону. Ровно тогда, когда с моря пришел первый порыв и прошелся по соснам волной, пригнув верхушки.

Успели. Я видел в бинокль крошечные фигурки с лопатами и ранцами, видел, как они опоясывают дым полосой, отрезают от склона. Белое еще раз дернулось, почернело по краю — и осело. Сдулось. Распалось на дымки.

К вечеру телефон крутанулся сам.

— Пост четыре. Леша, тут начальник хочет сказать.

Другой голос, тяжелый, усталый:

— Низовой был, по подстилу. Кто-то костер не долил, гадство. Если б после двух хватились — ушел бы на гриву, и прощай полгоры, а то и Семеновский кордон. Ты как разглядел-то его, такого младенца?

Я смотрел, как солнце валится за Чатыр-Даг и красит дым последних угольков в рыжее.

— Повезло, — сказал я. — Смотрел в нужную сторону.

— Ну-ну. — Хмыкнул. — Везучий. Завтра тебе премию выпишу — банку сгущенки. Больше нету.

Ночь пришла разом, по-южному. Внизу остывал лес, цикады сдали смену сверчкам. Я сидел на дощатой площадке, свесив ноги в теплую темноту, и думал: сейчас прилягу, закрою глаза — и услышу шипение иглы, и проснусь в своем кресле, где наушники, и кофе остыл, и вместо живого дыма на горизонте — цифровая термоточка на экране, аккуратная, безопасная, ненастоящая.

И впервые за пятнадцать лет мне не захотелось обратно к экрану.

Здесь я снова был нужен. Не кнопке — людям с лопатами, которых я своим упрямством вывел на полчаса раньше ветра. Я откинулся на доски, еще хранившие дневное тепло, и слушал сверчков вместо иглы.

Пусть еще одну смену. Пусть до первого дождя.

Назад в СССР 11 окт. 17:06

Пятая дорожка с утра

Пятая дорожка с утра

Я нырнул в бассейне обычным июньским утром — своим, родным, с хлоркой и тренерским свистком над водой. Двадцать метров под водой, разворот у бортика.

А вынырнул — не собой.

Тело другое. Худое, мальчишеское, легкое до неправильности. Руки режут воду не так, как я привык за сорок лет; гребок короткий, дыхание сбито. Я цапнулся за бортик, отдышался. Кафель под пальцами был шершавый, выбеленный до костяной желтизны. Не тот кафель.

В раздевалке зеркало показало мне парня лет двадцати. Моих же лет по ощущению внутри, но снаружи — чужого. Скулы острые, вихор мокрый. Я подержался за раковину. Подышал. На стене висел листок: «Расписание сеансов. Июнь 1972 г.». Тамбов. Бассейн «Дельфин».

Ладно.

Паниковать я разучился еще в том веке — не помогает. А вот плавать не разучился. Это, как выяснилось, при мне осталось — не в руках, так в голове. Я тренер. Двадцать лет ставлю людям технику, дыхание, повороты. Знаю про воду все, что человечество придумало к двадцать первому году. И, похоже, провалился туда, где половину этого еще не изобрели.

Тело, в котором я очутился, звали Серега. Абонемент у него был на утренние сеансы, корочка картонная, с печатью, оплачено за месяц — рубль с мелочью. Я выяснил это из карманов и из того, как со мной здоровались. Приняли своим. Ну и спасибо.

Плавал я теперь коряво — тело молодое, но неумелое, Серега был из тех, кто просто барахтается для здоровья. Пришлось заново учить самого себя, а это, доложу я вам, отдельный цирк: знаешь, как надо, а руки не слушаются.

На третий день я его заметил.

Пятая дорожка, всегда с утра, всегда один. Мужик лет сорока, жилистый, молчаливый. Приходил, когда народу мало. Молча нырял — и вода под ним будто расступалась. Я таких видел по телевизору, в финалах. Длинный, экономный гребок, тело плоское, как доска, ни одного лишнего движения. Он не плыл — он шел по воде, под водой, сквозь воду. Поворот — хлопок, кувырок, и обратно, и ни пузыря лишнего.

Я встал у бортика и просто смотрел. Как дурак.

Спросил у дежурной, кто это. «А, Матвеич, — говорит, пожала плечами. — Сторож наш, подрабатывает тут. Плавает, да. Хорошо». И все. Будто про погоду.

Я подсел к нему в перерыве. Разговорить такого — что гвоздь без шляпки вытащить. Молчит, полотенцем трет шею. Я зашел сбоку — про воду, про дыхание, про то, что у него поворот чище, чем у иных мастеров. Он глянул. «Ты-то откуда знаешь, как у мастеров?» Я чуть не сел. Выкрутился: насмотрелся, мол, по соревнованиям.

Он хмыкнул. И ушел.

Но на другой день сам у бортика задержался. И понеслось — по минуте, по две. Я выуживал из него по слову. Оказалось — был разряд. Был тренер, была сборная области, были заплывы. А потом — травма плеча, долгая, вязкая; врачи сказали «со стартом завязывай, нагрузка убьет сустав». Он и завязал. Со стартом. Но не с водой. Вода осталась. Приходил по утрам, плавал в свое удовольствие — для себя, молча, без секундомера.

«Чего ж не тренируешь?» — спрашиваю. «Кого?» — говорит. «Да хоть мальчишек. У тебя ж в руках все». Он долго молчал. «Я, парень, показывать умею. Говорить — нет. Да и кто ко мне придет, к сторожу».

Вот оно. Опять.

Я эту породу знаю. Сам из нее. Человек, который умеет, но не умеет про это рассказать, — и потому гниет его умение без дела, как инструмент в мокром сарае.

И я стал к нему ходить. Не учиться даже — он без слов показывал, а я вслух называл: вот это — высокий локоть, вот это — захват, вот тут ты раньше начинаешь крен, и потому тебя не бьет о воду. Я переводил его руки на язык. А он глядел на меня все внимательнее: откуда у сопляка эти слова.

К середине июня в бассейн стали заглядывать пацаны с нашего двора — я их, каюсь, сам приманил: показал пару штук на мелкой воде, поворот-кувырок, которого тут еще толком никто не крутил. Малышня завизжала от восторга. А крутить правильно я не мог — тело не тянуло. Зато мог Матвеич.

Я подвел их к нему. «Вот человек. Он покажет. Я расскажу». Так и поделили.

Матвеич сперва упирался — куда, мол, я, сторож. А потом встал у пятой дорожки, свистнул пацана, показал поворот. Раз. Другой. Мальчишка повторил — криво, но повторил. И что-то у Матвеича в лице поехало. Будто у человека вернули отнятое.

К концу месяца на утренних сеансах было уже не протолкнуться от мелюзги. Дежурная ворчала, но пускала. А в июле — я уже знал, что меня тут не задержат навсегда, чувствовал край — в «Дельфине» объявили детские старты, районные, первые.

Матвеич сам не выступал. Он сидел на бортике с секундомером — тем самым, которого двадцать лет не включал. И когда его пацан, тот самый кривой, пришел к финишу первым в своем заплыве, Матвеич встал и так заорал — на весь зал, эхом по кафелю, — что я понял: все не зря.

Меня начало вымывать из этого тела тем же утром. Сначала — звон в ушах, потом вода вокруг загустела, свет поплыл.

Я успел только махнуть ему рукой.

«Матвеич! Говорить ты, оказывается, умеешь!»

Он не услышал. Он уже объяснял следующему пацану, как держать локоть. Руками и словами сразу.

Очнулся я у своего бортика, в своем теле, в своем веке. Тренер орал в свисток. Хлорка та же. Кафель — другой, гладкий, синий.

Я держался за край и думал: сорок лет я ставлю людям технику. А впервые по-настоящему гордился не чемпионом. Сторожем, который перестал молчать.

И там, на дне, под синим кафелем, меня царапнул вопрос, на который я до сих пор не ответил. А хочу ли я, чтоб меня вернули окончательно? Там, в семьдесят втором, вода почему-то держала лучше.

Назад в СССР 11 окт. 15:46

Билет был до Тюмени

Билет был до Тюмени

Поезд шел вторые сутки, и я уснул где-то за Свердловском под стук колес и чужой храп с верхней полки. Проводница обещала Тюмень к утру.

Я ей верил. Зря.

Вышел на перрон — а вокзал стоял не тот. Тот же, да не тот: вместо табло — фанерная доска с мелом, титан с кипятком, стаканы в проволочной сетке. Пахло углем, мокрой шпалой и чем-то кислым — то ли тулупами, то ли самой этой осенью, тяжелой, низкой, с небом в полметра над головой. В урне мокла газета. Я разгладил ее о колено. Ноябрь. Восемьдесят четвертый.

Сел на лавку. Посидел. Встал. Снова сел.

Объяснять самому себе, что этого не бывает, я не стал — какой смысл спорить с перроном, если перрон вот он, и холод из-под досок настоящий, и человек напротив жует пирожок с повидлом за пять копеек, и повидло у него на пальце. Я по специальности наладчик, двадцать лет ставлю на ноги производства — заводы, цеха, потоки. Меня учили: не ной над поломкой, ищи, где сбоит, и чини. Вот я и решил чинить то, что есть.

А есть у меня было: ноль денег этого года, паспорт не того образца и руки. Руки — за них зацепился.

К обеду я стоял в отделе кадров станкостроительного. Девушка в кадрах глянула на мои ладони — мозоли у меня старые, рабочие, никуда не делись — и спросила, на чем работал. «Токарь, — говорю. — Универсал. Шестой разряд дам, если проверите». Проверять повели в механический. Дали чертеж, заготовку и старый ДИП-300, маслом от которого несло, как от дедова сарая.

Я его обнял почти.

Станок — он честный. Ему все равно, из какого ты года. Я выставил резец, пошел на проход, стружка легла синей спиралью, завилась под суппорт — и в цехе кто-то за спиной крякнул уважительно. Взяли. Временно. С испытательным.

Участок жил своей жизнью, и я в нее влез боком, чужим. Пятнадцать станков, пар от эмульсии, лампы в сетках под потолком, радио где-то бубнит про надои. И мастер — Егор Фомич, лет под шестьдесят, сухой, с бровями, как два веника. Он не кричал никогда. Он смотрел. Посмотрит на деталь, посмотрит на тебя — и ты сам все понимаешь.

Через неделю объявили: Фомич уходит. На пенсию, с нового года. И участку нужен новый мастер.

Вот тут и началось.

По негласному раскладу метили двоих. Толик — молодой, горластый, парторгу зять, ходил уже с таким лицом, будто ключи от участка у него в кармане. И Петрович — тихий, пожилой фрезеровщик, который на этом участке с пуска стоял и каждую железку тут знал по имени. Цех гудел. В курилке спорили до хрипа. Решили — редкое дело — слушать и работяг: Фомич сказал, что без ребят начальство ставить не даст, не те времена, пусть, мол, руки поднимут.

Меня это, вообще-то, не касалось. Новенький, без году неделя. Но я смотрел на участок глазами наладчика — и у меня внутри все чесалось.

Потому что участок сбоил. Не станки — организация.

Заготовки валялись кучей у входа, и каждый бегал за своей через полцеха. Инструмент искали по тумбочкам. Готовое складывали где попало, и приемщица к вечеру материлась, разбирая, что чье. Люди работали хорошо — а поток тек, как вода в худом ведре. Я это видел так же ясно, как кривой резец.

Один вечер остался после смены. Нарисовал на обороте наряда простую вещь: заготовки — ближе к станкам, по ходу работы; тележку под готовое; доску, куда вешать инструмент по силуэтам, чтоб с одного взгляда видно, чего нет. Ничего космического. У нас это называлось красиво, по-японски, а по сути — здравый смысл, которому лет сто.

Утром притащил набросок Фомичу. Думал — отмахнется: кто ты такой, молокосос.

Он не отмахнулся. Долго смотрел. Потом сказал: «Это не ты придумал».

Я похолодел.

«Это, — говорит, — Петрович мне то же самое третий год поет. Только рисовать он не умеет, а языком — тем более. А работает так, что ты у него поучись».

И тут меня как током. Вот оно.

Я-то, умник из будущего, уже примерился было сам в герои: приду, покажу, как надо, и все ахнут. А человек рядом это все давно знал — руками, нутром, за тридцать лет у станка. Ему только голоса не хватало.

Перед голосованием я пошел не к начальству. Пошел к мужикам в курилку, где Толик как раз заливался, что он все тут перестроит. Дал им договорить. А потом разложил на подоконнике свой чертеж и сказал: это не мое. Это Петровича. Он так и хочет сделать, давно, и я, новенький, за два дня понял — прав он. И показал на доске, как побежит работа, если по его.

Мужики — они дурака не любят, а дело любят. Прикинули. Загудели по-другому.

Голосовали в пятницу, после смены, прямо у фрезерного, руки вверх, без бумажек почти. За Петровича подняли столько, что Толик даже считать не стал — сел на ящик, закурил, плюнул. Молодой еще, отойдет.

Фомич в понедельник сдавал участок. Подошел ко мне, сунул свой кронциркуль — старый, латунный, теплый от руки. «Держи. Ты не местный, я вижу. Откуда-то ты не наш. Но глаз у тебя правильный. Петровичу помогай, он добрый, его затрут».

Я взял кронциркуль. Он до сих пор у меня — то есть будет у меня, если я когда-нибудь вернусь туда, где поезда приходят по расписанию.

Вечером я шел с завода пешком. Снег первый, мелкий, сухой, шуршал под ногами, как песок. Окна в бараках желтые, теплые. Где-то жарили лук. Радио из форточки допевало что-то про рябину.

И я поймал себя на простой мысли, от которой стало неловко.

А хочу ли я назад?

Там у меня графики, созвоны, оптимизация, люди, которых я в лицо не помню. А тут — станок, который меня слушается, латунный кронциркуль в кармане, и мужик по имени Петрович, которому я сегодня помог стать тем, кем он и так был, только без голоса.

Поезд был до Тюмени. Он меня довез куда надо. Только я пока не понял куда.

Назад в СССР 11 окт. 15:46

Засечная черта

Засечная черта

Тело было чужое. Это я понял раньше, чем открыл глаза — по тому, как лежали руки: тяжело, спокойно, не по-моему. Пальцы в мозолях. На левом указательном ноготь сбит, черный у основания.

Потолок дощатый, в бурых разводах. Пахло соляркой, мокрым брезентом и еще тем особым духом, какой бывает только в эти три апрельские недели — когда снег уже сошел, а трава еще не встала. Прелая листва. Холодная земля. Где-то недалеко — дымок.

— Генка, подъем. Проспишь царствие небесное.

Значит, я теперь Генка.

Привыкать к этому пришлось быстро, потому что времени на то, чтобы сидеть и ужасаться, никто не давал. Партия — это не санаторий. Поисково-съемочная, бурый уголь, Подмосковный бассейн, окрестности засек под Тулой. Я вытащил из чужой — уже почти своей — памяти: техник-геолог Геннадий, второй сезон. А из своей, настоящей, той что осталась где-то в другом веке: я геофизик, работал по этим самым площадям, только лет через сорок. Знаю тут каждую горизонталь. Проблема в том, что карт, по которым я их знаю, еще не нарисовал никто.

Умывались из бочки. Вода ломила зубы.

Виктор Андреевич, начальник партии, разложил планшет на капоте ГАЗ-66 и водил по нему карандашом — коротким, грызеным с двух концов. Мужик основательный, из тех, кто сначала подумает трижды, а потом еще раз. Рядом топтался коллектор Рафик, молодой совсем, грел ладони о кружку. Чай был цвета дегтя и примерно такой же на вкус.

— Идем по Упе, — сказал Андреич, не отрываясь от планшета. — Вдоль берега до старицы, там брод, и дальше на точки. Как в прошлый год.

Я посмотрел на карту и внутри у меня что-то дернулось — как рыба на крючке. Потому что я знал: по Упе сейчас не пройти. Разлив. Старицу залило, брод под метром воды, и будет он под водой еще дней десять, пока не схлынет. Мы потеряем смену, упремся в воду, развернемся и поплетемся обратно, матерясь.

Я это не предполагал. Я это помнил. В той, другой жизни по этим местам шла грунтовка к будущему разрезу, и каждую весну ее топило ровно по этому месту.

— Виктор Андреич. — Я подошел. Голос чужой, ниже моего. — Не пройдем мы берегом. Вода стоит.

Он поднял на меня глаза. Спокойные, серые, чуть насмешливые.

— Ты откуда знаешь, что стоит? Сидел тут всю ночь, мерил?

Вопрос честный. А ответа у меня — нет. Не скажешь же: товарищ начальник, я из будущего, у меня в голове снимки со спутника, которого еще не запустили.

— Чувствую, — сказал я и сам поморщился, до того глупо вышло.

Рафик хмыкнул в кружку.

— Он чует. Как лягушка перед дождем.

Я пропустил. Подошел ближе к планшету, ткнул пальцем — не в реку, а выше, в бугор, который у них на карте был просто безымянной отметкой с горизонталями.

— Вот сюда давайте. Через засеку, по гриве. Там сухо — это вода скатывается, грива держит сама себя. Выйдем вот к этому оврагу, а в стенке оврага — обнажение. Пласт прямо на дневную поверхность выходит. Нам и бурить лишнего не придется, бери молотком да описывай.

Тишина. Только капало с елок.

Андреич смотрел на меня долго. Я видел, как он взвешивает: с одной стороны — мальчишка несет околесицу, маршрут вожу я, а не ты. С другой — а что, если. Старый геолог тем и жив, что не отмахивается от «а что, если» сразу.

— Откуда там обнажение? — спросил он тихо. — По съемке ничего нет.

— По съемке и не будет. Съемку по этому бугру не делали — его обходят, крутой. А овраг свежий, прошлогодний, весной стенку подмыло. Я… мимо проходил, видел.

Врал. Половину врал. Но про овраг-то — правда. Его подмыло в семьдесят третьем, я это знал по старым описаниям, которые читал в архиве через сорок лет, листая чужие пожелтевшие полевые книжки. Может, вот эту самую, которую Андреич сейчас держал в руках.

Странно было это чувствовать. Будто замкнулось кольцо.

Он еще помолчал. Сложил планшет.

— Рафик, сматывай. Идем гривой.

— Через засеку?! Да там бурелом по пояс…

— Через засеку, — отрезал Андреич. И мне, вполголоса, проходя мимо: — Ошибешься — весь день на тебе отработаем. Пешком. С образцами.

— Договорились.

Шли тяжело. Засека — это не лес, это крепость из поваленных дубов, ее тут триста лет назад валили нарочно, от конницы, да так и забыли. Грива держала — ноги не вязли, Андреич это отметил, хоть и промолчал. Токовали тетерева, бормотали где-то слева, будто чайник закипал на весь лес. Мать-и-мачеха по проталинам — желтыми пятаками. Я нес рюкзак, молоток на поясе бил по бедру, и впервые за это чужое утро мне было почти хорошо.

К полудню вышли к оврагу.

Андреич спустился первым. Присел на корточки у стенки, провел рукой. Снял рукавицу, потрогал голой ладонью — как врач трогает пульс. Я стоял наверху и не дышал.

Пласт был на месте. Черный, матовый, в прожилках, он выходил из глины ровной лентой — бери и описывай. Андреич отколол кусок, повертел, лизнул скол. Старая привычка, по вкусу определяет.

— Бурый, — сказал он наконец. — И мощность приличная.

Поднял голову.

— Ну, лягушка. Садись, пикетаж будешь вести.

Рафик присвистнул. А я сел на мокрый пенек, раскрыл чужую полевую книжку — ту самую, может быть, — и стал писать. Почерк у Генки был корявый, с нажимом. Я старался не портить.

Вечером у костра спирт пустили по кругу — по чуть-чуть, по-рабочему. Разбавляли талой водой из того же оврага. Андреич протянул мне кружку первому, и это значило больше всех слов.

— Откуда ты все-таки про овраг знал, — сказал он не вопросом, а так, в огонь.

Я смотрел на искры. Они летели вверх и гасли, и каждая была как чей-то год.

— Повезло, — сказал я.

— Угу. — Он отхлебнул. — Везучий ты, Генка. Держись везенья.

Ночью, лежа на лапнике под звон первых комаров, я думал: вот сейчас зажмурюсь — и проснусь обратно, в своем веке, в своей квартире, где горячая вода из крана и карта этих мест светится на мониторе в три касания. И странно: не хотелось. То есть хотелось, конечно, домой. Но не сейчас. Не раньше, чем мы пройдем все точки.

Здесь я был нужен так, как там не был нужен никогда.

За елками бормотнул тетерев — спросонья, невпопад. Я закрыл глаза и — впервые согласился остаться. Хоть на сезон. Хоть еще на одно утро с этим жутким чаем.

Нечего почитать? Создай свою книгу и почитай её! Как делаю я.

Создать книгу
1x

"Вы пишете, чтобы изменить мир." — Джеймс Болдуин