Ночные ужасы

31 июля 1944 года. Аэродром на Корсике. Пилот поднимается в воздух на разведывательном P-38 — и всё. Тишина. Пятьдесят шесть лет никто не знал, куда делся человек, подаривший миру лиса, розу и мальчика с планеты Б-612.

Сегодня — 82 года с той даты. Официально считается днём смерти. Хотя, если по-честному, точной даты никто не называл десятилетиями: не было ни тела, ни обломков, ни объяснения. Была только дыра в небе над Средиземным морем — и целая индустрия версий: сбит немцами, покончил с собой от отчаяния, отказал двигатель, ошибся с кислородом на высоте. Выбирай любую.

Разгадку принесло не следствие, а рыбак. В 1998 году марсельский рыбак Жан-Клод Бианки вытащил сетью браслет с именем жены писателя и издателя — Консуэло и «Reynal & Hitchcock». Через два года дайвер Люк Ванрель нашёл на глубине 70 метров обломки самолёта. Экспертиза 2004 года подтвердила: тот самый борт, серийный номер совпал. Ни следов боя, ни пробоин. Что произошло в последние минуты — так и осталось загадкой; немецкий пилот Хорст Рипперт годы спустя заявил, что сбил именно этот самолёт, но доказать это документально не получилось.

Ладно. С обстоятельствами разобрались — как могли. Интереснее другое: почему спустя 82 года его до сих пор растаскивают на цитаты в инстаграме люди, которые ни строчки Сент-Экзюпери не читали дальше фразы про розу?

Тут придётся разочаровать любителей открыток с акварельным лисом. «Маленький принц» — не сказка для детей. Это горькая, местами злая книга взрослого человека, который только что чудом не умер в пустыне Сахара — самолёт рухнул в 1935-м, и они с механиком четыре дня шли без воды, галлюцинируя от жажды, пока их не подобрали бедуины. Опыт, прямо скажем, не располагающий к умилению.

Из этого опыта родилась книга про взрослых, которые считают числа важнее сути; про удава, которого никто не узнаёт в шляпе; про то, что видеть можно только сердцем — и это, между прочим, единственная строчка оттуда, которую все запомнили и почти никто не понял правильно. Речь там не про сентиментальность. Речь про то, что взрослый мир систематически врёт себе, называя важным то, что удобно посчитать.

Переведена книга на 600+ языков и диалектов. Больше — только Библия и, местами, «Капитал» (спорно, но по тиражам близко). При этом сам автор при жизни был известен вовсе не как детский писатель, а как пилот компании Aéropostale, который возил почту через Анды и Сахару в те годы, когда это означало «может, долетишь, а может, найдут через полгода в ущелье».

«Ночной полёт» и «Планета людей» (в английском переводе — «Wind, Sand and Stars») выросли именно из этого — из работы, где смерть коллеги была не метафорой, а рутиной вторника. Он писал о профессиональном долге так, как сейчас пишут разве что о боевых операциях: сухо, без надрыва, с ужасом, спрятанным между строк.

Вот что бесит в нынешнем культе Сент-Экзюпери: из писателя, который прямым текстом говорил о цене технологий, о том, что самолёт — это инструмент, обнажающий и величие, и ничтожество человека, сделали производителя открыток. Розу на подушку. Лиса на кружку. Фразу «мы в ответе за тех, кого приручили» — на татуировку девятнадцатилетним, которые пока приручили только смартфон.

Между тем сама формула актуальна ровно потому, что противна нашему веку subscription-экономики и свайпов. Приручить — то есть взять ответственность за что-то, что нельзя разлюбить одним кликом. Для 2026 года это радикальное заявление, если вдуматься, а не милая цитата.

Точка.

Он не дожил три недели до сорока четырёх лет. Он так и не узнал, что его роза облетит планету полтысячи раз на разных языках, а обломки его последнего самолёта будут поднимать со дна моря, как ищут не пилота — ищут ответ. Ответа, впрочем, так и не нашли до конца. Может, оно и правильно: некоторые истории должны оставаться немного открытыми небу.

Второй шанс — штука дефицитная. Его не выдают в аптеке по требованию, не находят под ёлкой каждый год. Кому-то он падает в руки случайно — опоздал на самолёт, который потом разбился, встретил не того человека не в том городе. А кто-то ждёт всю жизнь и не дожидается вовсе. Мне кажется, именно эта несправедливость — почему одним везёт, а другим нет — и делает тему такой цепляющей. Не абстрактная философия про судьбу, а вполне конкретный вопрос: а если бы у меня получилось иначе?

Собрала пять книг, где герои либо получают этот шанс, либо смотрят, как он проходит мимо. Разные эпохи, разные интонации — от викторианского Лондона до параллельных вселенных. Вопрос, впрочем, один и тот же.

Чарльз Диккенс, «Рождественская песнь в прозе», 1843 год. Со Скруджа начинать банально, знаю. Но именно потому, что сюжет все знают в общих чертах, стоит перечитать текст целиком — там, в оригинале, гораздо меньше уюта и куда больше страха, чем в новогодних экранизациях. Диккенс не жалеет старика: три духа показывают ему не «как надо было», а конкретную, почти документальную цену его выбора — чужую смерть, чужую бедность, которую он мог предотвратить и не предотвратил. Шанс исправиться там дают буквально за одну ночь.

Немного, да? Но хватило. Кому зайдёт: тем, кто любит, когда искупление достаётся не даром, а через настоящий ужас узнавания себя.

Кадзуо Исигуро, «Остаток дня», 1989 год. А здесь — противоположный полюс. Дворецкий Стивенс всю жизнь служил долгу, приличиям, форме; идеально держал спину. И только в дороге, много лет спустя, вдруг понимает — а шанса-то, кажется, и не было. Точнее, был. Просто он сам захлопнул дверь, пока раскладывал салфетки и следил за протоколом обеда. Исигуро пишет так сухо, так по-английски сдержанно, что под конец это почти невыносимо читать: ни драмы, ни крика — только тихое осознание в одном коротком разговоре на скамейке у моря.

Вот она, версия темы «не всем»: шанс иногда был, просто ты сам его прозевал. Кому подойдёт: тем, кто ценит тихую, накопительную грусть без единого пафосного слова.

Гузель Яхина, «Зулейха открывает глаза», 2015 год. Здесь шанс не выбирают — его получают через раскулачивание, ссылку, гибель мужа и путь в товарном вагоне до сибирской тайги. Звучит как ад. Это он и есть. Но именно там, в поселении на берегу Ангары, забитая, безголосая татарская крестьянка Зулейха впервые в жизни становится человеком с собственным мнением. Парадокс жестокий: свободу она получает ценой всего, что раньше составляло её мир. Яхина не романтизирует лагерь — это важно, — но показывает, как даже в предельных, нечеловеческих обстоятельствах может открыться пространство для новой, прежде невозможной жизни.

Кому: читателям, готовым к тяжёлому материалу и к тому, что второй шанс бывает горьким на вкус.

Фредрик Бакман, «Здесь была Бритт-Мари», 2016 год. Женщина за шестьдесят, всю жизнь прожившая в тени мужа, вдруг уходит от него — и устраивается на работу в спортивный центр захолустного городка, о котором раньше и не слышала. Бакман — мастер писать о немолодых, неромантичных, по-настоящему упрямых людях, которым... как бы это сказать... поздно, но не поздно. Драматичных поворотов судьбы тут нет — только чек-лист, посудомоечная машина и подростки, гоняющие мяч на пустыре. Именно в этой обыденности и есть надежда: шанс начать заново не всегда про кино, иногда это просто про среду и четверг.

Кому: тем, кому надоели истории про двадцатилетних, ищущих себя, — здесь про взрослых, которые не сдались.

Мэтт Хейг, «Полночная библиотека», 2020 год. Напоследок — книга, которая берёт тему буквально и разворачивает её на полную. Нора Сид хочет умереть и оказывается в библиотеке между жизнью и смертью, где каждая книга — версия её судьбы, если бы она выбрала иначе. Не вышла замуж — вот эта жизнь. Не бросила плавание — вот та. Идея сама по себе не новая, но Хейг выворачивает её в сторону психотерапии, а не морали: далеко не все параллельные жизни оказываются лучше настоящей, и это самое неожиданное открытие книги.

Читается легко, а вот послевкусие остаётся на день-два, не меньше. Кому: тем, кто хоть раз ночью прикидывал — а что, если бы.

Пять книг, пять разных ответов на один и тот же вопрос: почему одним шанс достаётся, а другим — нет. Если у вас есть свой вариант в эту подборку — пишите в комментариях, обсудим.

Пригласить женщину в кофейню — дело, я вам скажу, ответственное. Тут одной храбростью не обойдешься. Тут нужен капитал и, главное, вид. Чтоб сидел человек и не ерзал.

Я ерзал.

Свояченица моя, Тамара Ильинична, дама строгая, при бусах, и всю жизнь глядит на меня так, будто я ей три рубля должен еще с восьмидесятого года. И не отдам. И она это знает.

Вот я и решил: приглашу-ка ее в новое место. На углу открылось — «Гренки и Флэт», не то кофейня, не то, простите, недоразумение. Фикус в кадке, музыка играет без слов, а на стенах лампочки в банках. За что деньги берут — за банки, что ли.

Сели.

Подходит официант. Молодой, борода лопаткой, фартук до пола, будто кузнец, а не по кофейной части. «Здравствуйте, — говорит, — меню у нас по куару, наклеечка на столе».

Я, братцы мои, виду не подал. Кивнул этак значительно — мол, знаем, проходили. А сам кошусь на стол. Лежит на нем квадратик. Черненький, в крапинку, вроде как кроссворд, только без клеток и без смысла. И надпись: «Наведите камеру».

Навел.

Телефон у меня внучкин, старый, ему велено списаться, а он все живет. Держу я его над квадратиком, как утюг, и жду. А он думает. Долго думает. Тамара Ильинична губы поджала и в окно смотрит, на самокаты. А там один парень едет и в трубку кричит, будто его режут.

— Сергей Петрович, — говорит она наконец, ласково так, с ядом. — Вы бы хоть очки надели.

Очки я, как назло, дома оставил. Специально, чтоб моложе выглядеть. Домаялся.

Тычу пальцем в экран наугад. Вылезла картинка: чашечки, циферки. «Флэт уайт — двести восемьдесят». Ну, думаю, флэт так флэт, раз заведение так называется, стало быть, фирменное. Тыкаю. А телефон опять задумался, крутит колесико. Я и тыкни еще разок. И еще. Для верности.

Потом что-то пикнуло. Отлегло.

Сижу барином. Руки на скатерть положил, часы выпростал — часы у меня хорошие, отцовские, идут минута в минуту, если потрясти. Рассказываю Тамаре Ильиничне про то, что нынче, дескать, все через телефон, прогресс, и человеку без телефона теперь как без паспорта. Она слушает. Даже, вижу, оттаяла малость. Уважение, значит, проступило сквозь бусы.

И тут понесли.

Несет кузнец на подносе чашки. Одну ставит. Другую. Третью. Я думаю — это он и на соседний столик заодно. Нет. Все мне. Четвертая. Пятая. Стол уж белый от чашек, будто голубей насыпали.

— Ваши шесть флэт уайтов, — говорит. — Приятного.

Шесть.

Тишина настала такая, что слышно было, как в кадке фикус растет. Тамара Ильинична медленно повернула ко мне лицо. И в лице этом читалось все мое будущее. Небогатое.

Что делать? Отступать поздно. Признаться — значит, при даме, при бороде, при всем честном фикусе объявить себя дураком, который тыкал в кнопку шесть раз, как дятел. Нет уж. Гордость, она денег дороже. Хотя денег было тоже жалко — тысяча шестьсот восемьдесят, я после в чеке сосчитал, руки тряслись.

И я, братцы, выпрямился.

— А это, — говорю, — Тамара Ильинична, я гостей поджидаю. Товарищей. Сейчас подойдут. У нас, знаете, встреча.

— Какие товарищи, Сережа, — говорит она тихо. — Вы ж один как перст. У вас и товарищей-то — я да сосед ваш, и тот с вами не разговаривает.

Правда. Не разговаривает. С холодильника еще.

Сижу я над шестью чашками, пью одну за другой, чтоб добро не пропадало. Кофе горький, дорогой, а на вкус — вода водой, только сердце потом до ночи стучало, будто я не кофе пил, а на поезд бежал. Тамара Ильинична к своему и не притронулась. Встала.

— Спасибо, — говорит, — за культурный вечер. Пойду. У вас гости, я мешать не буду.

И ушла. С бусами. Навсегда, чую, ушла — теперь родне будет рассказывать про шесть чашек до самой Пасхи.

А вот тут и главное. Сижу я, допиваю пятую, и вижу — за соседний столик садятся двое. Старичок со старушкой, тихонькие, при авоське. И тот же кузнец несет им не квадратик, не куар этот проклятый, а меню. Бумажное. Толстое. С картинками. Кладет бережно и говорит: «Вам, — говорит, — как удобнее».

Меня будто кипятком.

— Позвольте, — кричу через весь зал. — А мне что ж такого не дали? Бумажного?

Официант обернулся. Поглядел на меня уважительно, с сочувствием даже.

— Так вы ж, — говорит, — при телефоне сидели. Такой современный. Я и подумал — зачем человеку бумага. Обидится еще.

Вот вам и весь прогресс, братцы мои. Хотел я показаться современным — и показался. До того современным, что бумажки пожалели. По моей же гордости меня и обошли.

Сижу. Шестая чашка стынет. А я ее пью. Чтоб не сказали, будто я чем-то тут недоволен.

Собрал полку ИКЕА. Инструкция, человечек с улыбкой, все по картинкам.

Поставил двенадцать томов Фенимора Купера — и к утру полку выгнуло дугой, будто ей самой тяжело дается приключенческий жанр.

Швед на обложке инструкции все улыбается. Он-то проектировал ее под три брошюры про осознанность и мягкий плед. А не под «Последнего из могикан» в твердом переплете.

Дыхание персонажа — не просто физиология. Это его внутренняя жизнь, выпущенная наружу. Когда человек лжет, дыхание становится поверхностным. Когда испугается — задержит воздух. Спокойный человек дышит глубоко, равномерно. После переживания дыхание медленно возвращается в норму, раньше, чем приходят слова. Включи в текст не описание эмоций, а именно дыхание — и персонаж оживет.

Забудь про «его охватила тревога». Напиши вместо этого: как грудь поднимается и падает, как ноздри расширяются. Дыхание — это честное свидетельство внутреннего состояния. Когда герой врет, он часто задерживает дыхание на полусекунду, потом выпускает его быстро, рывком. Это видит внимательный читатель, даже если сам персонаж этого не замечает.

Персонажа, который держит себя в узде, узнай по дыханию: оно редкое, контролируемое, почти невидимое. Такой человек боится показать, что он чувствует, поэтому даже воздух он вдыхает экономно. А невротик или человек в стрессе дышит поверхностно, рывками, как будто не может уловить достаточно воздуха. Дыхание отражает его панику.

В момент физического истощения или болезни дыхание становится громким, натруженным. Герой слышит собственное дыхание — это часто пугает его больше, чем сама опасность. После секса дыхание беспорядочное, медленно успокаивается. После боли дыхание сбивается, потом восстанавливается с трудом. Наблюдай за дыханием, и ты поймешь, в каком состоянии на самом деле находится твой персонаж. Когда грудь поднимается и падает неровно, когда вдохи и выдохи не совпадают с говором — это предает намного больше, чем внутренний монолог.

Используй дыхание как якорь реальности. Это то, что читатель может почувствовать в собственном теле. Дышит ли персонаж — значит, он живой. Забыл дышать — значит, что-то со мной не так. Это самый скрытый и самый честный способ показать психологию человека, без единого слова о чувствах и эмоциях.

В нашей редакции деньги на подарки собирал всегда кто-нибудь один. Несчастный.

В тот год несчастным назначили меня.

Корректору Клавдии Ивановне исполнялось шестьдесят. Тридцать лет она вылавливала из наших заметок пропущенные буквы, лишние запятые и однажды спасла целый номер, заметив, что председатель райисполкома у меня в подписи «одобрил новый сорт», а сорт был свиной. Женщина, одним словом, заслуженная. Такой не сервелат нужен — такой памятник.

Тираспольский, заведующий отделом, вызвал меня и сказал:

— Вы человек аккуратный. Очки носите. Вам и конверт.

Я хотел объяснить, что очки — это близорукость, а не финансовая надежность. Скорее наоборот. Но Тираспольский уже смотрел в окно, и разговор был окончен.

Конверт был обыкновенный, для писем, семь копеек. На нем я вывел: «Клавдии Ивановне — на радость». И пошел по кабинетам.

Собирали по три рубля. Так у нас было заведено: три на юбилей, рубль на проводы, пятьдесят копеек, если у кого родился ребенок. Ребенок дешевле юбилея — не знаю почему. Видимо, ребенок еще ничего для газеты не сделал.

Первым дал Тираспольский. Достал трешку, разгладил ее на столе, будто прощался, и сказал:

— Пишите: заведующий — три рубля.

Я записал. На конверте, карандашиком, столбиком. Как приличный человек.

Дальше пошло сложнее.

Фотокор Гуляев дал пятерку и потребовал два рубля сдачи. Сдачи у меня не было. Я дал ему рубль и обещал еще рубль завтра. Он записал это себе в блокнот. Гуляев вообще все записывал — профессия.

Машинистка Верочка дала три рубля, но двадцатью копейками. Мелочью. Я пересчитывал ее на подоконнике минут десять, и одна монета укатилась под шкаф. Двухкопеечная. Я полез за ней, зацепил головой полку, и на меня спланировала подшивка за прошлый квартал. Так за две копейки я заплатил шишкой. По совести — невыгодно.

Отдел писем сдал дружно. Спорта — половина. Сельхозотдел не сдал вовсе: сказали, они Клавдию Ивановну не знают. Хотя она их знала. По ошибкам.

К вечеру в конверте лежало сорок семь рублей с копейками. Я купил настольные часы — «Янтарь», с боем, семнадцать рублей. Букет — три. Открытку — тридцать копеек. Оставалось двадцать шесть рублей семьдесят, и я, как честный человек, решил докупить подарок повесомее.

Вот тут-то все и завертелось.

Юбилей справляли в актовом зале. Клавдия Ивановна сидела во главе стола в новой кофте, торжественная, как ее собственная фамилия. Тираспольский произнес речь про букву и про совесть. Все хлопали. Вынесли часы «Янтарь». Часы, надо сказать, тут же и пробили — некстати, в середине тоста, — но это уже мелочь.

А потом Гуляев, фотокор, поднялся и спросил. Громко. Через весь зал:

— А остаток куда?

Зал притих.

— Какой остаток? — спросил я.

— Собирали сорок семь. Часы — семнадцать. Букет, конфеты. Где еще двадцать рублей?

Я похолодел. Двадцать рублей и вправду где-то были. То есть я их не украл — я их истратил на второй подарок, шерстяной платок, за девятнадцать восемьдесят, и платок этот лежал у меня в портфеле, я приберегал его для эффектного финала. Но объяснить это в тишине, под сорока взглядами, оказалось решительно невозможно. Язык деревенел. В горле першило.

— Платок, — выдавил я. — Там платок.

— Где платок? — спросил Гуляев.

— В портфеле.

— А портфель где?

Портфель я оставил в отделе. На третьем этаже. Под столом.

Пришлось идти. Через весь зал, мимо Клавдии Ивановны, мимо Тираспольского, который смотрел на меня так, будто я не платок забыл, а совесть. Я поднялся на третий этаж, взял портфель, вернулся, развернул платок — серый, в клетку, приличный, — и предъявил. Как алиби.

Платок Клавдии Ивановне понравился. Часы понравились. Все, в общем, кончилось хорошо.

Кроме одного.

Одной монеты — той самой, двухкопеечной, что укатилась под шкаф, — в конверте не хватало. Гуляев, человек дотошный, свел дебет с кредитом и обнаружил недостачу. Две копейки.

Объяснять про шишку я уже не стал. Достал из кармана двушку и положил на стол. Тираспольский кивнул удовлетворенно, как бухгалтер, у которого наконец сошелся баланс.

С тех пор в редакции деньги на подарки собирает Верочка-машинистка.

А про меня Гуляев, когда речь заходит о честных людях, говорит уклончиво:

— Ну, этот-то? Этот две копейки вернул. При всех.

И все понимающе молчат.

Маяковский всерьез сочинял рекламу: «Нигде кроме как в Моссельпроме». Поэт-громовержец рифмовал печенье и галоши.

Сегодня его бы взяли в креативный отдел за один день.

И через неделю уволили. За то, что каждый слоган — на четырнадцать строк лесенкой и заканчивается мировой революцией.

Чистый лист. Знакомое чувство, правда? Садишься за стол, открываешь документ — и тишина. Ни одной мысли, ни единой фразы, которая казалась бы достойной первого предложения. Кофе остыл, пока ты пялился в курсор. Впрочем, он и горячим был так себе.

Так было раньше. Сегодня всё иначе — не потому, что вдохновение вдруг стало приходить по расписанию, а потому что рядом появился инструмент, способный подхватить мысль на середине, предложить десяток вариантов развития сюжета и вытащить автора из ступора за пару минут. Речь идёт о нейросетях, которые встроились в писательский процесс так плотно, что многие уже не представляют работу без них — хотя ещё пару лет назад к самой идее относились со скепсисом, если не сказать с раздражением.

Стоп. Давайте по порядку — что вообще изменилось и почему это не очередная модная игрушка, а рабочий инструмент.

Первое и самое очевидное: генерация идей. Знакомая ситуация — сюжет застрял, персонаж превратился в картонную фигуру, а мотивация его поступков рассыпается при первой же проверке логикой. Раньше с этим шли к соавтору, редактору или просто откладывали текст на полку месяца на три. Сейчас достаточно описать проблему нейросети и получить несколько развилок сюжета за минуту. Не готовое решение — именно развилки, варианты, от которых можно оттолкнуться. Современные инструменты вроде яписатель как раз заточены под эту задачу: они не пишут книгу вместо автора, а помогают там, где мысль буксует.

Второе — редактура. Тут интереснее. Хороший текст часто портят не грубые ошибки, а мелочи: повторы слов через абзац, провисший темп в середине главы, диалог, где все персонажи говорят одним голосом. Глазом такое ловится плохо — свой текст читаешь не так, как чужой, мозг достраивает то, что хотел сказать, а не то, что написано. AI-редактор в этом смысле безжалостен: он не устаёт, не привыкает к тексту и подсвечивает именно те места, которые замылился взгляд не заметит. Один автор рассказывал мне, что после такой проверки сократил роман на пятнадцать процентов — и текст от этого стал только плотнее.

Третье. Работа с фактурой и миром произведения. Пишешь фэнтези на полтысячи страниц — не проблема забыть, какого цвета были глаза у второстепенного персонажа в третьей главе, или перепутать название города. Мелочь? Для автора — да. Для внимательного читателя — повод написать гневный комментарий под обложкой. Нейросеть держит в памяти весь корпус текста и ловит нестыковки, до которых у человека просто не доходят руки при работе над большим объёмом.

Тут важно сделать паузу и сказать прямо: AI не заменяет автора. Не заменяет и, судя по всему, не собирается — во всяком случае, не в обозримом будущем.

Потому что там, где нужен по-настоящему живой голос, ирония, узнаваемый стиль, шершавость собственных наблюдений — машина буксует. Она отлично работает с шаблонами, структурой, логикой; но за живую деталь, за ту самую фразу, которая заставляет читателя вспомнить книгу спустя годы, всё равно отвечает человек. Инструмент хорош ровно настолько, насколько хорошо им пользуются.

Как встроить это в свою работу практически? Несколько советов, которые реально работают.

Не отдавайте нейросети финальный текст — используйте её на этапе черновика и на этапе шлифовки, а не вместо середины пути. Середина — ваша, там рождается голос произведения.

Просите не один вариант, а несколько. Три-пять развилок сюжета почти всегда продуктивнее одного «идеального» ответа: из разнообразия легче собрать нечто своё, чем полировать чужую готовую мысль.

Используйте AI как первого читателя. Задайте вопрос: «где в этой главе провисает темп?» — и получите честный, незамутнённый привычкой ответ.

И да, не бойтесь экспериментировать с публикацией. На платформах вроде яписатель авторы могут не только сгенерировать структуру книги или получить помощь с персонажами, но и довести текст до публикации — а иногда и до первых продаж, — без необходимости собирать команду редакторов и вёрстальщиков с нуля.

Что в итоге? Инструмент, который ещё десять лет назад существовал только в фантастических рассказах о будущем, сегодня лежит в открытой вкладке браузера. Это не отменяет труда, бессонных ночей, переписанных с нуля глав. Просто часть рутины теперь можно делегировать — и высвободить силы на то немногое, ради чего вообще стоит садиться за письменный стол: на историю, которую хочется рассказать именно вам.

Если вы давно откладывали свою книгу «на потом» — возможно, дело не в отсутствии таланта, а в отсутствии подходящего инструмента под рукой. Попробуйте начать с малого: опишите идею, задайте вопрос нейросети, посмотрите, куда это приведёт. Автор всё равно вы.