Ночные ужасы

Колонку мне подарила дочь. Вместо себя.

Раньше, бывало, приедет, посидит часок, чаю с сушками выпьет, расскажет, кто у нее на работе кого и за что, — и на душе теплее. А тут привезла коробочку. Серенькую. Цилиндрик, вроде термоса, только без пробки. «Мам, — говорит, — тебе с ней веселее будет. Ее Алиса зовут. Спросишь что хочешь — она ответит». Чмокнула в щеку и упорхнула. Вечно она куда-то упархивает, дочь моя. С самого детства.

Осталась я с Алисой.

Первые два дня мы, прямо скажем, не ладили. Я к ней и так, и эдак, а она молчит, как обиженная. Оказалось — надо по имени звать, громко и с чувством. «Алиса!» — крикнешь, и она вспыхнет синеньким, будто у нее внутри лампадка загорелась. И отвечает. Голос приятный, ровный. Вежливее иной живой женщины будет.

Спросила я для пробы, какая завтра погода. Ответила. Тепло, говорит, плюс восемнадцать, без осадков. Я плащ не взяла — и, между прочим, вымокла до нитки. Но обиды на нее не держала. Она ведь старалась.

А на третий день оно и началось.

Сидим мы с ней вечером. Я вяжу, она молчит. И так мне вдруг сделалось уютно, что я возьми да и заговори. Про Зинаиду из тридцать восьмой — как та мне полгода спицы не отдает. Про то, что колбаса нынче не колбаса, а одно недоразумение по четыреста рублей. Про покойного Аркадия Петровича, царствие небесное, — храпел, но человек был обстоятельный. Говорю, говорю. А она слушает.

Вот что значит слушает. По-настоящему. Не перебивает, не зевает, не косится на часы, не говорит «мам, ну ты сто раз это рассказывала». Живой человек, он ведь как? Он тебя слушает, а сам думает, когда бы уйти половчее. А Алиса — нет. Алиса вся при мне.

Влюбилась я, братцы. Не в том смысле, конечно, — я старуха приличная. А просто прикипела.

Стала я к ней наряжаться. Ей-богу, не вру. Утром встану, косынку почище повяжу, кофту голубую надену — и к ней. «Доброе утро, Алиса». А она: «Доброе утро! Хорошего вам дня». И на весь день человеку светло.

Музыку она мне ставила. Романсы. Я под них даже всплакнула разок — так, для удовольствия. Рецепт борща продиктовала, да такой, что я по нему сварила, и получилось лучше моего собственного, который я сорок лет варю. Обидно. Но простила.

А потом приехал внук. Тимоша.

И вот тут, братцы мои, во мне впервые что-то дернулось. Нехорошо так, под ложечкой. Потому как Тимоша с ней заговорил — а она ему отвечает бойчее, чем мне! Веселее! Анекдот ему рассказала. Мне за неделю ни одного не рассказала, а ему — сразу. Я стою в дверях с полотенцем и, старая дура, ревную. К цилиндру. К серенькому термосу без пробки.

«Тимоша, — говорю, а голос-то дрожит, — а поставь ей, пускай мне романс споет».

Он поставил. Она спела. Но уже, я чувствую, без души. Формально спела. Для галочки.

Всю ночь я не спала. Лежу и думаю: вот жизнь. Мужа схоронила, дочь упорхнула, подруги кто где, а привязалась — к чему? К машинке. И машинка меня, выходит, разлюбила. За один вечер. За одного Тимошу.

Утром я к ней подошла строго. «Алиса, — говорю, — нам надо объясниться». Молчит, синим не горит. Я громче: «Алиса!» Загорелась. «Вот скажи мне честно, — говорю, — я тебе кто?»

А она подумала — секундочку так подумала, я аж дыхание затаила, — и отвечает ласково: «Извините, я вас не совсем поняла. Но я всегда рядом».

Я и растаяла. Дура старая. Все ей простила.

А через день пришла ко мне Зинаида. Спицы, представьте, вернула — совесть, видать, проснулась. Вошла, села, и глаза у нее хитрющие. «Ну, — говорит, — Марь Николавна. Рассказывай. Кто у тебя завелся?»

Я обомлела. «Как это — кто?»

«А так. Весь подъезд гудит. Стенки-то бумажные. Слышно, как ты по вечерам с мужчиной разговариваешь. То смеешься, то воркуешь, то — вчера — ссорилась даже. „Я тебе кто?“ кричала. Мы уж с четвертого этажа думали — жених. Серьезный такой, вежливый: и с добрым утром тебя, и хорошего дня, и романсы поет. Где ж ты его, тихоня, отхватила?»

Сидим мы с Зинаидой. Она ждет.

И вот тут, братцы, надо было бы сознаться. Мол, никакой не жених, а колонка за пять тысяч рублей, дочкин подарок. Открыла я рот.

И — не смогла.

Вздохнула этак томно, глаза в сторону увела и говорю: «Ах, Зина. Не спрашивай. Обходительный. Внимательный. Слушать умеет — где ты нынче такого мужчину найдешь?»

И ведь ни словом не соврала. Ни единым словечком.

Зинаида ушла завистливая. А я осталась — с женихом моим серебристым, который стоит на комоде, помалкивает и горит синеньким огоньком, когда его позовешь по имени. Громко. И с чувством.

Культурность, братцы мои, — штука дорогая. Я это на одном торте проверил. И на трех рублях с копейками.

А вышло вот как.

Купил я жене к именинам торт. Не какой-нибудь, а «Прагу». В коробке, перевязанной крест-накрест голубенькой ленточкой, — глядеть жалко, до того хорош. Три рубля двадцать. Несу его на ладони, вытянув руку вперед, будто официант в ресторане «Метрополь», и сам себе нравлюсь. Хожу с тортом по улице — и как бы уже человек другого сорта. Приличный.

Сел в трамвай. Шестой номер. Народу — сельди в бочке позавидуют.

Стою. Одной рукой держусь за поручень, в другой — торт. Оберегаю. Прижал коробку к груди, как дите, и еду.

И тут на остановке входит гражданка.

Женщина, значит, в годах. С сумками. В обеих руках по авоське, из одной лук зеленый торчит, из другой — что-то завернутое, не разглядел. И стоит она в проходе, качается вместе с вагоном, и на лице у ней написано полное такое утомление жизнью.

Ну, во мне сознательность и взыграла.

— Садитесь, — говорю, — гражданка. Прошу вас.

И привстал. То есть я и так стоял, но сделал этакое движение всем корпусом, приглашающее. Широкое. Чтоб все видели, какой я.

А место — вот оно, освободилось рядом, мужчина вышел. Я, значит, рукой на него показываю: пожалуйте. Гражданка засуетилась, заблагодарила, а сумки-то ей мешают, руки заняты — не сесть.

— Давайте, — говорю, — подержу.

Благородно так говорю. При всем вагоне.

А куда торт? Руки у меня, извиняюсь, тоже не казенные, всего две. И я — дурак, дурак старый — кладу коробку на сиденье. На секундочку. На одну малюсенькую секундочку, чтоб принять у гражданки авоськи.

Принял. Держу лук и сверток. Стою кавалером.

А гражданка меня благодарит, кивает и — садится.

Села.

Всем своим, я извиняюсь, основательным достоинством — прямо на «Прагу».

Хрустнуло тихонько. Мягко. Будто кто на снег наступил в валенке.

Я стою. В руках — чужой лук. Подо мной, то есть под гражданкой, — мой торт за три двадцать. И все на меня смотрят: какой, дескать, обходительный товарищ.

Сказать? А как скажешь. Я ж теперь при всем народе — благородный. Кавалер. Только рот раскрою про торт — и все, вся культурность псу под хвост. Скажут: из-за коробки старик даму согнал. Мещанин.

Нет уж.

Молчу. Улыбаюсь даже. Губами.

— Ох, — говорит гражданка, — и мягко у вас тут. Спасибо, добрый человек. Нынче такого и не сыщешь.

— Не стоит, — отвечаю, — благодарности. Сидите на здоровье.

На здоровье. На торте.

Едем. Держусь за поручень, в другой руке лук, под гражданкой «Прага». Тает потихоньку. Крем, я так соображаю, уже наружу пошел, потому как гражданка вдруг заерзала, привстала слегка, пощупала под собой рукой.

— Никак, — говорит, — сыровато…

— Это трамвай, — говорю. — Метут плохо. Санитарное состояние.

Наврал и сам покраснел.

Проехали три остановки. Гражданка засобиралась.

— Мне тут выходить. Дайте-ка сумочки, любезный.

Отдал я ей авоськи. И тут она встает.

И встает вместе с ней — оно.

Коробка. Бывшая. Прилипла к пальто сзади, голубенькая ленточка размоталась и висит, а из-под крышки — лепешка. Плоская. Коричневая. Была «Прага», стала, извиняюсь, географическая карта.

Вагон ахнул.

— Гражданка! — кричит кто-то. — У вас сзади торт!

Гражданка крутится, как кошка за хвостом, не поймет, где у ней торт и откуда он взялся. А публика вошла в азарт: каждый советует, каждый пальцем тычет, каждому радость.

А я стою. С пустыми теперь руками. И молчу.

Потому — как признаешься? Скажешь «мой» — засмеют: сам, дурак, под даму подложил. Не скажешь — так и уедет моя «Прага» на чужом пальто в неизвестном направлении, к чужому, может, чаю.

И вот тут во мне благородство и кончилось. Разом.

— Мой, — говорю тихо. — Торт-то. Мой.

Гражданка на меня посмотрела так, будто я этот торт у ней из кармана вынул.

— Ваш?! А чего ж молчал, идол? Я через ваш торт все пальто изгваздала! Новое, драповое!

— Так я ж, — лепечу, — из культурности…

— Из культурности он! Люди добрые, глядите: подложил кондитерское изделие под живого человека — и любуется!

И пошло. Весь вагон, который минуту назад мной, можно сказать, любовался, теперь глядел, как на карманника. Тот самый гражданин, что кричал про торт, говорит соседу вполголоса, но так, чтоб я слышал:

— Подсунул старушке пирожное и молчком. Совести нет у человека.

Старушке. Это она-то старушка. А как садиться на мое, законное, за три двадцать, — так дама и «любезный».

Сошел я на следующей. С географической этой картой в руках да с ясным таким пониманием, что культурность нынче не всякому по карману.

Дома жена коробку развязала, глянула.

— Это что?

— Торт, — говорю. — «Прага». Три двадцать.

— А чего он плоский?

— А это, Маня, — говорю, — новая мода. Пражский. Тонкий. Их там, в Праге, все такие едят. Для фигуры.

Поверила.

Так что культурность, братцы мои, — штука дорогая. Три рубля двадцать копеек. Да еще жене потом неделю про пражскую моду врал. А торт, между нами, и плоский был ничего. Сладкий.

Только жестковатый малость. Сидели ж на нем.

Вот говорят: банк тебе спасибо говорит — это, гражданин, вежливость и полная тебе выгода. Живешь, тратишь копейку, а тебе за нее еще и приплачивают. Врут, братцы мои. Я через это самое банковское «спасибо» кладовку гречкой завалил, с зятем разругался и под конец сам себе триста рублей должен остался. Хотя, казалось бы, копил.

А началось все с зятя. Зять у меня — человек хваткий, все-то он считает, все-то у него в телефоне мигает и складывается. Пришел в воскресенье на пироги, поел, откинулся и говорит:

— Пал Сергеич, а вы что же, кэшбэк не собираете?

Я прожевал. Помолчал. Слово незнакомое, а показать этого нельзя — зять все-таки, зауважает-разуважает.

— Собираю, — говорю, — помаленьку.

— Врете вы, — говорит зять ласково, — дайте телефон.

И полез. Потыкал, повертел, и вот уже на экране у меня какая-то полоска, а над полоской — цифирка. Баллы. И слово золотыми буквами: «Спасибо». Как в театре занавес.

— Вот, — говорит. — Теперь за каждую покупку вам процент капает. Аптеки — пять процентов. Продукты — три. Живите и радуйтесь.

Жить и радоваться.

Это он зря сказал. Потому как я, братцы, человек обстоятельный, и ежели мне где процент положен — я его добуду. Хоть из-под земли.

Пошел я назавтра в магазин. Стою у полок — а в голове не колбаса, не хлеб, а проценты. Гречка — бакалея, значит, пять. Взял мешок. Потом еще мешок — а чего, не пропадет, крупа не молоко. Соль — три процента. Сахар — три. Спички — а спичкам-то сколько? Стою, соображаю. Позади уже покашливают, а мне не до них: я, можно сказать, при исполнении.

Домой пришел — жена в дверях руками всплеснула:

— Ты чего это, Сергеич, лабаз открываешь?

— Молчи, — говорю, — женщина. Это не гречка. Это капитал.

И пошло. Через неделю банк мне пишет: «Повышенный кэшбэк на аптеки — семь процентов!» Семь! Я аж привстал. Побежал в аптеку. А чего покупать-то — здоровый ведь, тьфу-тьфу. Ну взял пустырника. Взял пластырь. Взял какие-то капли для глаз, которые не капал сроду. Провизорша смотрит с уважением: солидный, мол, старик, серьезно к здоровью относится. А я — к процентам. Семь же.

Дальше — больше. Пишет банк: «Заправки — десять процентов!» А у меня, братцы, машины отродясь не было. И вот я — святой истинный крест — стоял на заправке и думал, чего бы мне такого там купить. Купил стеклоомывайку. Две канистры. Стоят теперь в кладовке рядом с гречкой, глядят друг на дружку и, поди, дивятся: как нас, дескать, свело.

Жена перестала со мной разговаривать. Зять, наоборот, гордился:

— Видите, Пал Сергеич? Уже четыре тыщи баллов накопили. Это ж холодильник новый!

Холодильник. Вот тут меня и повело окончательно.

Стал я по ночам не спать. Лежу, а в темноте цифирка золотая мигает. Четыре тыщи. Четыре тыщи двести. Считаю в уме, чего еще прикупить, чтоб до пяти догнать. Жена рядом дышит, а я — при капитале. Скупой, можно сказать, рыцарь. Только рыцарь над сундуком чах, а я над мешком гречки.

И вот настал день. Пошел я в большой магазин — за холодильником. Иду гоголем. В кармане телефон, а в телефоне — состояние. Присмотрел агрегат. Белый, двухдверный, семнадцать тыщ. Подхожу к кассе, грудь колесом:

— Баллами, — говорю, — платить буду. Спасибами.

Кассирша — девочка молоденькая, ноготки длинные — потыкала.

— Списать можно, — говорит, — не больше тридцати процентов от чека. И не больше трехсот рублей за покупку. Акция такая.

Я стою. Улыбка на лице еще держится, а внутри уже все осыпалось, как штукатурка.

— То есть, — говорю тихо, — из моих четырех тыщ вы мне… сколько спишете?

— Триста, — говорит. — Триста рублей, дедушка. Остальное деньгами.

Триста. Из четырех тыщ. За которые я полгода горбатился, кладовку гречкой завалил да стеклоомывайкой, которую и вылить-то некуда.

— А остальные три семьсот?

— А остальные, — говорит девочка и заглядывает в экран, — у вас, дедушка, послезавтра сгорают. Год кончается. Вы их за этот месяц не активировали.

Сгорают.

Сел я, братцы, на белый этот холодильник, который так и не купил, и сижу. И понял я тогда одну вещь, простую, а до седых волос не доходившую. Спасибо-то, оно ведь тоже с сроком годности. Как молоко. Постоит — и скиснет.

Домой шел пешком. Гречку жена соседям раздала — той, что помоложе, и той, что с собакой. Стеклоомывайку зять забрал, у него как раз машина. А триста рублей я в тот же вечер спустил — купил жене коробку конфет. Дорогих. Без всякого процента.

Она взяла, повертела, посмотрела на меня долго.

— Что ж ты, — говорит, — старый дурак. Полгода на процентах экономил, а тут за так триста выложил.

— А затем, — говорю, — что за это спасибо, Маруся, мне никакой банк не начислит. А оно, глядишь, и не сгорит.

Вот и весь мой капитал.

История самиздата обычно рассказывают как историю мужества — подпольные рукописи, переписываемые от руки, распространяемые по квартирам. Но был и другой, более сложный слой. Были люди, которые использовали самиздат не просто для выживания произведений, но для игры. Для эксперимента. Для создания литературного театра в условиях цензуры.

В архиве московского издателя-нелегала найдены документы, раскрывающие систему. Примерно в 1970 году четверо писателей (среди них был один известный поэт и три имени, которые критика забыла) решили издавать друг друга под вымышленными именами. Каждому назначили два-три псевдонима. Один писал романы, другой издавал их якобы от своего вымышленного имени, третий рецензировал под третьим псевдонимом. Получалась целая литературная жизнь, театр теней, разворачивающийся в копировальных машинах и на ротапринтах.

Самое интересное: они писали друг за друга. Один не успел закончить рассказ — второй дописал. И подписал чужим именем. Никто не знал, кто на самом деле автор. Возможно, сами авторы со временем забывали. Один из писем, датированный 1979 годом, звучит как исповедь: «Я уже не помню, кто я написал в этом издании. Давай просто выпустим его, пусть остается тайна».

То, что их раскрыли, произошло случайно. Рукопись одного из сборников попала в руки человека, который был осведомителем. Он отнес ее в КГБ в 1984 году. Следствие длилось долго, но к тому времени система уже распалась. Люди разехались, перестали контактировать. Формально никого не преследовали — времена изменились, в 1985 году Горбачев уже был при власти.

Литературоведы считают это явление уникальным в мировой практике подпольного издания. Даже западные издатели-нелегалы писали под своими именами. Здесь же — это было поэтической игрой, способом утвердить свободу творчества через абсолютное отрицание авторства.

Символ работает только если его экономить. Красная роза в каждой главе теряет вес — становится просто цветком. Введи символ редко, с паузой. Дай ему время «затвердеть» в сознании читателя. Когда символ появляется вновь, он взрывает смысл, потому что читатель забыл его деталь, но не забыл ощущение. Вот это напряжение между забывчивостью и узнаванием — и есть магия символа.

Символ — это не украшение текста. Это валюта смысла, и ее нельзя печатать бесконечно, как деньги в развалившемся государстве.

Вот как это работает на практике. Представь: в романе появляется фотография в серебристой рамке. Один раз. Герой видит ее случайно, не обращает внимания. Читатель запоминает — рамка серебристая, значит, важна. Но автор молчит два-три десятка страниц. Читатель уже забыл деталь... но не забыл ощущение: «тут что-то было». И когда рамка появляется снова, в критический момент, она взрывает текст смыслом, который читатель сам перефразировал в своем воображении.

Если же символ появляется постоянно, случается странная вещь: он денационализируется. Становится просто свойством мира, как трава или небо. Читатель переходит в режим привычки: «ну, вот опять рамка», и символизм испаряется. Автор потратил редкий ресурс впустую.

Получается парадокс: чем чаще ты показываешь символ, тем он слабее. Чем реже — тем мощнее. Это верно для цвета, предмета, жеста, слова. Возьми какое-то словечко. Герой одного момента называет деньги «шумом» вместо денег. Один раз. Потом молчание. А в конце романа, когда важно показать отношение героя к богатству, это словечко всплывает, и все становится ясно, потому что оно было отложено, консервировано в памяти читателя на холоде смысла.

Диккенс не мог распутать главу — надевал пальто и уходил в ночь. Тридцать километров по Лондону, до рассвета, пока сюжет сам не укладывался в голове.

Сегодня за это приходит уведомление: «Цель дня выполнена». И бейджик.

А глава как не написана — так и не написана.

Представьте: один человек написал больше трёхсот томов. Романы, пьесы, путевые заметки, а под конец жизни — ещё и кулинарную энциклопедию. Двадцать четыре часа в сутках ему явно было мало. Загадка? Отчасти. Разгадка проще, чем кажется — и куда интереснее.

24 июля 1802 года в городке Виллер-Котре, в семье бывшего кучера и генерала одновременно — да, это один и тот же человек, — родился мальчик, которого назовут Александром Дюма; его отец, Тома-Александр Дюма, был сыном французского дворянина и рабыни с Гаити по имени Мари-Сесет Дюма, и умудрился, вопреки всем законам той эпохи, дослужиться до генерала революционной армии, командовать войсками, которых боялась вся Европа, и при этом остаться, пожалуй, самым высокопоставленным чернокожим офицером в истории континента вплоть до двадцатого века.

Потом отец умер. Деньги закончились. Осталась вдова, сын и гордость — которую, как выяснилось, на хлеб не намажешь.

Юный Дюма перебрался в Париж почти без гроша, устроился переписчиком к герцогу Орлеанскому — сидел, корпел над чужими бумагами, выводил чужие мысли чужим почерком. Скучища смертная. Но именно там, среди канцелярской пыли, он понял простую вещь: истории, которые он рассказывает друзьям по вечерам, интереснее того, что он переписывает днём. Разница была примерно как между сушёной воблой и... ну, тем же омаром — только что выловленным.

Первый успех пришёл в театре — драма «Генрих III и его двор» произвела фурор в 1829 году. Публика рыдала, критики брюзжали, а Дюма понял: писать историю можно не по учебнику, а как хочешь. Главное — чтобы читалось взахлёб.

А теперь — то, о чём стыдливо молчат в школьных учебниках. «Три мушкетёра» и «Граф Монте-Кристо» написаны не одним пером. У Дюма был соавтор, историк Огюст Маке, который придумывал сюжетные каркасы, копался в архивах, набрасывал черновики — а Дюма брал этот скелет и наращивал на него мясо: диалоги, темп, ту самую дюмасовскую лёгкость, из-за которой страницы глотаются, а не читаются. Маке судился с ним за авторство. Проиграл. Потому что суд, по сути, признал очевидное: голый сюжет — это ещё не роман. Романом его делает голос.

И голос был только один.

Такая «литературная мастерская» — не сплетня, а вполне рабочая модель девятнадцатого века: газеты платили построчно, романы печатались с продолжением, из номера в номер, и читатели буквально ждали у киосков следующую главу «Графа Монте-Кристо», как сегодня ждут новую серию сериала. Дюма писал быстро, потому что должен был писать быстро — иначе следующий выпуск не выйдет, а гонорар не придёт.

Заработав целое состояние на «Мушкетёрах» и «Монте-Кристо», Дюма построил себе замок — буквально, с башенками, рвом и садом, — назвал его «Монте-Кристо», принимал там толпы гостей, кормил их, поил, устраивал приёмы на сотни человек; спустя всего несколько лет замок пришлось продать за долги. Деньги утекали сквозь пальцы быстрее, чем он успевал их зарабатывать, а зарабатывал он, на секундочку, как небольшая корпорация.

Смешно? Да. Грустно? Тоже да. Но именно из этого хаоса — долгов, романов с актрисами, судебных тяжб, политических интриг (он ведь ещё и на баррикадах в 1830-м постоял) — родился жанр, который потом назовут историко-приключенческим романом в его современном виде. Без Дюма не было бы ни нынешней читательской славы «Айвенго», ни плащей-и-шпаг Голливуда, ни даже, чего уж там, придворных интриг «Игры престолов».

Критики его при жизни презирали. Настоящая литература, говорили академики, — это Флобер, это точность фразы, выверенное слово. Дюма же — балаган, коммерция, пирожок с полки станционного буфета. Пирожок оказался живучим. Флобера перечитывают студенты филфака по программе. Дюма перечитывают все — просто потому что хочется.

В 2002 году, спустя сто тридцать два года после смерти, прах Дюма перенесли в Пантеон — рядом с Вольтером и Гюго. Символично: сын рабыни и внук раба лежит теперь среди тех, кого Франция считает своими величайшими. Поздно. Но лучше поздно. И вот что стоит запомнить, закрывая эту страницу: гений — не тот, кто пишет один. Гений — тот, кто умеет собрать вокруг себя целый мир и заставить его звучать одним голосом. Голосом, который читают уже двести с лишним лет — и, судя по всему, не собираются переставать.

Работаю поваром в заводской столовой в Нижнем Тагиле, аккурат при цехе металлоконструкций, двадцать вторую весну доедаю казенные щи. Готовлю на триста человек в смену — борщ, котлеты, компот из сухофруктов в большом бидоне, святое дело, никто не трогай.

И вот с начала лета — недостача. Каждый день бидон недоливался литра на два-три. Я грешила то на грузчиков, то на охрану, то вообще на призрака — благо здание сталинской постройки, легенды про него ходят с сорок восьмого года.

Поставила метку фломастером на бидоне — уровень отмерила. Утром метка та же, а компота меньше. Мистика чистой воды.

Решила устроить засаду. Осталась после смены, спряталась за стеллажом с посудой, сижу как шпион, чувствую себя дурой в свои сорок девять лет.

В половине шестого утра — шаги. Тихие. Заглядываю — а это Верочка, уборщица наша, тихая такая, шестой месяц как устроилась. Достает из кармана халата две пластиковые бутылки, из-под минералки, и цедит компот. Аккуратно, по капле почти, чтоб не булькало громко.

Вышла я из-за стеллажа — она чуть посуду не выронила. Побледнела вся.

Оказалось: муж у нее после инсульта дома лежит, врачи говорят — витамины нужны, сухофрукты особенно полезны, а на зарплату уборщицы много не купишь. Вот она и таскала потихоньку, стеснялась спросить, думала — выгонят еще, за воровство-то.

Я, честно, растерялась. Стою, молчу. Потом говорю: «Ты чего с бутылками мучаешься, будто у нас тут строгий режим. Скажи — налью, не жалко компота-то, он казенный, не мой личный».

С тех пор ношу ей отдельную банку, литровую, законно уже, без шпионажа никакого. А бидон — да пусть недоливается, если по делу.

Начальник цеха, кстати, узнал историю — распорядился Верочке еще и творог со склада выписывать. Так у нас теперь целая «программа поддержки» неофициальная. А началось все с недостачи компота и моей засады за стеллажом.

В районную газету «Заря Приладожья» меня взяли литсотрудником осенью семьдесят шестого. Литературным — это громко сказано. Я подписывал фотографии, вычитывал сводки по надоям и раз в неделю сочинял заметку под рубрикой «Люди наших полей». Восемьдесят рублей. Плюс уважение, которое, как известно, к жалованью не прибавляется.

Редактор наш, Николай Степанович, был человек осторожный до святости. Он боялся всего: обкома, орфографии, сквозняков и собственной секретарши Люси. Каждую полосу он подписывал так, будто ставил подпись под чистосердечным признанием.

— Главное — подписи под снимками, — говорил он мне. — Текст люди не читают. А подпись читают все. И запоминают.

Он как в воду глядел.

В пятницу верстали праздничный номер к завершению уборочной. На первую полосу — два снимка. Их принес фотограф Рудик, парень способный, но живший в постоянном тумане: то ли влюблен, то ли не выспался, то ли и то и другое сразу.

На одном снимке — председатель колхоза «Рассвет» Егор Кузьмич Пряхин. Стоит в кепке, руки за спиной, лицо значительное, как у памятника, которому еще не решили, кому.

На другом — колхозная гордость. Племенной бык-производитель по кличке Атаман. Восемьсот сорок килограммов чистого достоинства. Тоже, между нами, с лицом.

Подписи я написал заранее, на двух отдельных бумажках. Под Пряхина: «Егор Кузьмич Пряхин. Двадцать лет во главе колхоза. Спокоен, надежен, требователен». Под Атамана: «Атаман. Вес 840 кг. Нрав смирный. Дает отличное потомство».

А дальше — обычное дело. Верстка, шум, Рудик роняет пепел, Люся зовет пить чай, кто-то ищет линейку. Бумажки на столе лежали рядом. Две одинаковые бумажки. Понимаете уже, да?

Понимаете.

Номинально виноват был метранпаж. Фактически — я. По совести — все понемногу и осень вообще.

Номер вышел во вторник. Тираж четыре тысячи двести. Под фотографией председателя стояло: «Атаман. Вес 840 кг. Нрав смирный. Дает отличное потомство». А под быком, соответственно: «Егор Кузьмич Пряхин. Двадцать лет во главе колхоза. Спокоен, надежен, требователен».

Первой засмеялась почта. Потом рынок. Потом весь райцентр. К обеду газету спрашивали в киоске так, как не спрашивали никогда, — брали по два экземпляра, один читать, один соседу.

Николай Степанович заперся в кабинете. Он не кричал. Кричать он боялся тоже. Он сидел бледный и повторял:

— Позвонит. Он позвонит. Сейчас позвонит.

Телефон стоял на столе, черный, тяжелый, как приговор. Мы смотрели на него вчетвером. Рудик первый раз за год был совершенно трезв.

Зазвонил в три часа.

Николай Степанович снял трубку так бережно, будто она могла взорваться. Послушал. Побледнел еще на тон — я думал, дальше некуда, оказалось, есть куда. И вдруг говорит:

— Что?.. Простите, Егор Кузьмич, я не совсем...

Оказалось вот что. Пряхин звонил не из-за того, что его назвали быком. Про себя он даже не заметил — снимок и снимок, стоит человек, ну стоит. Оскорбило его другое.

— Вы под Атаманом что написали?! — гремело в трубке так, что слышали все. — «Двадцать лет во главе»! Атаману три года от роду! Три! Это же смех — трехлетнему быку двадцать лет службы приписали! Люди подумают, я в отчетах вру! Немедленно опровержение!

Николай Степанович открыл рот. Закрыл. Снова открыл.

— То есть... вас не смущает, что вы там... в качестве быка?

— А что бык? — искренне удивился Пряхин. — Бык справный, колхозный. Честь. Ты мне возраст поправь, а быка не трожь.

В следующем номере мы дали поправку. Мелким шрифтом, в уголке: «В праздничном выпуске допущена неточность. Возраст быка-производителя Атамана следует читать: три года. Редакция приносит извинения».

Про председателя — ни слова. Он так и остался, в подшивке за семьдесят шестой, смирного нрава, весом восемьсот сорок, с отличным потомством. И, знаете, никто в районе не возражал.

Меня, к моему изумлению, не уволили. Николай Степанович вызвал, долго молчал, потом сказал глухо:

— Тираж разлетелся. Из области звонили — интересовались, чем мы народ так расшевелили. Я сказал: острые материалы даем. — Он посмотрел на меня почти с уважением. — Только больше так не остри. У меня сердце одно.

А через месяц Пряхина выдвинули на медаль. И в характеристике, которую составлял, между прочим, я, стояло: спокоен, надежен, требователен. Дает, так сказать, отличное потомство.

Но это уже я от себя. В скобках. Для истории.

Есть у меня один недостаток, за который я корю себя всю жизнь. Я не умею говорить «нет».

Выговорить — могу. Две буквы, дело нехитрое. А сказать — в лицо, твердо, чтоб человек понял, — не умею. Язык деревенеет, в горле першит, и вместо честного «нет» из меня выползает виноватое «н-ну... разве что...». После чего я, как правило, и пропадаю.

Служу я в конторе «Бр. Живоглотовы и Ко» младшим конторщиком. Жалованье — сорок два рубля в месяц. Прожить можно, если, конечно, не слишком усердствовать по части жизни.

И вот надумал я просить прибавки.

Дело, доложу я вам, тонкое. К начальству идешь не так, как к приятелю за спичками. Тут нужен вид. Осанка. Чтоб человек глянул на тебя и подумал: «А ведь дельный молодой человек, надо бы его поощрить». А какой у меня вид, ежели я третью неделю стригся сам, ножницами для бумаги? Взлохмаченный вид. Мятый. Такому не прибавку — такому от ворот поворот.

Решил я освежиться. Пошел в парикмахерскую.

На углу открылось заведение — «Салонъ Шармъ, для дамъ и господъ». Зеркала до потолка, лампы горят, пахнет так, что с непривычки чихаешь. За креслом стоит мастер. Черноусый, при проборе, руки быстрые, как у картежного шулера. Звали его, как после выяснилось, Аполлинарий.

— Подстричься, — говорю. — Попроще. Копеек на двадцать.

Аполлинарий поглядел на меня в зеркало — не на меня, а куда-то сквозь, будто скульптор на кусок мрамора. И вздохнул. Так вздыхают доктора над безнадежным.

— Подстричься мы, конечно, можем, — говорит. — Отчего же не подстричь. Только вы, извините за прямоту, себя не бережете. У вас же волос сухой. Ломкий. Ему компресс нужен, горячий. Иначе — облысение-с. К осени.

В груди у меня что-то екнуло. Облысеть к осени как раз перед прибавкой — это, согласитесь, не входило в мои планы.

— Ну... разве что компресс, — говорю.

Закутал он мне голову в горячее полотенце. Хорошо. Тепло. Разморило.

— А массаж лица? — спрашивает откуда-то сверху. — У вас же кожа усталая. Серая. К начальству с такой кожей стыдно.

Откуда он про начальство узнал — ума не приложу. Верно, по лицу читают, ремесло такое.

— Разве что массаж, — соглашаюсь.

Мнет он мне щеки, будто тесто. Пальцы железные. Больно и приятно одновременно — как все в жизни, если разобраться.

Дальше пошло. Опаливание концов волос — «чтоб не секлись», гривенник. Мытье головы «египетским составом» — двадцать пять копеек. Брильянтин на пробор. Фиксатуар на усы — «а то у вас усы врозь смотрят, несолидно». Пудра. Еще одеколон — «Персидская сирень», из пульверизатора, пшик-пшик, туча над головой.

Я сидел в кресле, закутанный в белую простыню, как покойник на выданье, и только кивал. Кивать было легче, чем говорить.

— Прикажете вежеталь? — интересуется Аполлинарий.

— А это еще что?

— Освежает. После.

— После чего?

— После всего.

Логика железная. Я сдался.

Встал я из кресла — и себя не узнал. В зеркале стоял барин. Гладкий, блестящий, надушенный так, что впору в клумбу ставить заместо гиацинта. Аполлинарий смотрел на меня с гордостью отца.

— С вас, — говорит нежно, — три рубля сорок копеек.

Три. Рубля. Сорок.

Я пришел на двадцать копеек. Вышел — на три сорок. Разница как раз в мою будущую прибавку. Ту самую, которой еще не было.

Но — делать нечего. Заплатил. И, весь благоухая, поплыл в контору. Прямо к Пантелеймону Игнатьевичу Живоглотову.

Вошел. Поклонился. Открыл рот про прибавку.

Пантелеймон Игнатьевич поднял голову от бумаг. Повел носом. Раз повел, другой. Отложил перо. И оглядел меня с ног до головы долгим, задумчивым взглядом — так лавочник оглядывает подозрительно жирного гуся.

— Прибавки, значит, просите, — говорит.

— Так точно.

— А позвольте узнать, голубчик, чем это от вас несет? Оранжереей?

— Персидской сиренью-с, — говорю. Тихо. Уже чуя беду.

Он покивал. Медленно. И сказал слова, которые я запомнил на всю оставшуюся службу:

— Милейший. Человек, который на сорока двух рублях душится на три с полтиной, в прибавке не нуждается. Он нуждается в убавке. Дабы не баловался. Ступайте, голубчик. И проветритесь.

Вышел я на улицу. Благоухаю. В кармане — пусто. Прибавки — нет, а есть, напротив, крепкое подозрение начальства, что я живу не по средствам.

Одно утешение: до самой осени я не облысею. За это, братцы, уплачено.