Полуночные истории

Чат мне завел внук. Как водится — не спросясь.

Приехал я к дочери в город пожить, ногу подлечить, а заодно и за внуком приглядеть — растет балбес без деда, разве это жизнь. Сижу первый вечер на кухне, чай пью. Внук берет мой телефон, тычет в него пальцем — быстро так, ловко, будто горох лущит, — и говорит:

— Все, дед. Теперь ты в чате дома. Тут все соседи. Захочешь чего спросить — пиши.

— Кого спросить-то?

— Дом. Дом весь тут.

И ушел. А дом остался. В телефоне. Полтораста человек, и все чего-то пишут, пишут, будто их за это кормят.

Первую неделю я, признаться, помалкивал. Читал. Оно, знаете, интересно: живешь с людьми под одной крышей, а какие они — не знаешь. А тут — вот они, все как на ладошке. Один жалуется, что на четвертом собака воет. Другая — что кто-то самокаты в подъезде бросает, не пройти. Третий пишет: «Уважаемые, кто оставил пакет с мусором у лифта? Совесть есть?» И понеслось. Двадцать сообщений — про совесть. Про совесть у нас всегда любят.

Люди-то, вижу, хорошие. А непорядок.

И вот однажды пишет женщина: пропал кот. Рыжий, зовут Персик, откликается плохо, потому что дурак. Так и написала — дурак. Вышел, мол, в открытую дверь и сгинул. И плачет — прямо в буквах видно, как плачет.

Меня будто кто под ребра толкнул. Ну как же так. Живая душа пропала, а полтораста человек сидят и лайкают ей грустную рожицу. Толку-то от рожицы.

Оделся я, взял фонарик — и пошел. По подвалам, по кустам, «кис-кис» да «Персик, Персик». Нога ноет, темень, дворник на меня смотрит, как на жулика. А я ищу. И ведь нашел! Не Персика — другого, серого, но тоже чьего-то, орет под машиной. Сфотографировал, написал в чат: так, мол, и так, чей потеряшка?

Что тут началось. «Спасибо, добрый человек!» «Дай Бог здоровья!» «Вот люди еще остались!» Хозяйка серого нашлась через час, прибежала, кота тискает. А меня в чате — на руках носят. «Кто этот дедушка?» «Золотой человек!»

Я, чего греха таить, зарделся. Приятно.

С того и пошло.

Стал я в том чате — фигура. Лавочку у подъезда покрасил — свою краску извел, «Ярославскую», банка триста сорок рублей, — люди ахнули. Субботник затеял, восемь человек вышло, шашлык потом жарили. Бабушке с пятого сумки таскал. Кому кран подкрутить, кому полку прибить — все дед. Меня уж и звать стали ласково: «наш Петрович». А я и не Петрович вовсе, я Егорыч. Но поправлять не стал — раз людям так ложится, пускай.

Месяц я так прожил — как министр. Утром встану, а в телефоне уже: «Доброе утро, Петрович!», «Петрович, а вы не подскажете, где тут газовщика вызвать?» И я подскажу. Я все подскажу. Я в этом доме за месяц узнал больше, чем за жизнь в родной деревне.

А тут дочь зовет:

— Пап, ты бы с соседями-то познакомился. А то живешь — никого не знаешь.

— Как это не знаю, — говорю. — Да меня тут каждая собака знает! Петрович, туда-сюда. Пойдем хоть сейчас, во двор, я тебе всех представлю.

Вышли. Стоят у подъезда две женщины, семечки лузгают. Я к ним — грудь колесом:

— Здравствуйте, соседушки! Как там Персик-то ваш, нашелся?

Молчат. Смотрят, как баран на новые ворота.

— Какой Персик? — говорит одна. — Вы, дедушка, чьи будете?

— Как это чьи. Петрович я. Лавочку красил. Субботник...

— Не было у нас субботника, — говорит вторая. — И лавочка вон облезлая какая, третий год просим.

Я обернулся — а лавочка и вправду облезлая. Не крашена. Стоит, серая, срамная.

Достаю телефон дрожащими руками, тычу — уже сам, без внука научился. Открываю чат. «Наш дом, улица Садовая, 14».

А мы — шестнадцать.

Вот те раз.

Весь месяц, значит, я не тому дому добро делал. Соседнему. Кота ихнего искал, лавочку ихнюю красил, бабушке ихней сумки таскал. А в свой родной дом хоть бы раз заглянул — так его и в глаза не видел, кроме лифта.

Стою посреди двора. Двор чужой. То есть свой. А чужой — там, за забором, где меня любят и ждут.

Внук потом хохотал:

— Дед, так тебя, наверно, при въезде не в тот чат добавили. Их же два, рядом. Хочешь, в наш добавлю?

— Не надо, — говорю. — Я уж лучше в тот вернусь. Меня там, по крайности, знают.

И вернулся. Пишу им: так и так, дорогие мои, вышла промашка, живу-то я в другом доме, в шестнадцатом.

А они мне — знаете что? «Петрович, да какая разница! Приходи на шашлык в субботу».

Вот и весь сказ. Тридцать лет с деревней прожил — половины по имени не помнил. А тут за месяц целый дом породнился. Чужой.

Хотя — какой же он теперь чужой.

Вот говорят: холодильник в общей кухне — это, гражданин, прогресс и полное тебе изобилие. Стоит себе белый шкаф «Саратов», гудит по ночам, будто думает о чем, и в нем у каждого своя полочка. Свое добро под замком холода. Культура.

Врут, братцы мои.

Я через этот шкаф целый коридор, шесть семейств, на ноги поднял, соседа Гусева до сердечных капель довел и сам же под конец в дураках вышел. Из-за одной кастрюльки холодца. Который — забегаю вперед — никто и не крал.

А началось все с гордости. Купили мы холодильник вскладчину, семь семей. Восемьдесят с чем-то рублей вышло, я уж точную цифру забыл, но помню — жена три вечера над бумажкой сидела, кто сколько внес. Поставили в кухне, у окна. И тут же, само собой, поделили полки. Мне, как человеку в этом деле, можно сказать, инициативному, досталась вторая сверху. Хорошая полка. Прохладная.

И вот тут во мне что-то и проснулось. Нехорошее.

Стал я за холодильником доглядывать. Не то чтобы поставили меня — сам вызвался, из любви, значит, к порядку. Утром встану, дверцу отворю — стою, изучаю. Чей маргарин где, чья бутылка молока с газеткой на горлышке, у кого котлеты, а у кого одна пустая банка из-под повидла, для форсу. Все примечал. Народ, бывало, идет мимо, а я стою перед раскрытым шкафом, руки за спину, будто директор перед домной.

Марья Васильевна, жена, мне говорит: закрой дверцу, мотор надорвешь. А я ей: молчи, женщина. Я, может, государственное имущество стерегу.

Ну и достерегся.

В субботу поставил я на свою полку кастрюльку. Холодец. Настоящий, из свиных ножек, жена варила с пятницы, вся кухня чесноком дышала — соседи носами водили, завидовали. Праздник у нас намечался, годовщина свадьбы, двадцать один год. Холодец — это, я вам скажу, не котлета. Это событие.

Поставил, накрыл блюдечком, полюбовался. И спать.

А в воскресенье с утра — лезу. Нет холодца.

То есть как нет. Стою, моргаю. Молоко есть. Маргарин есть. Банка из-под повидла, будь она неладна, тоже на месте, стоит, дразнится. А холодца — нету. Пусто. Холодное пустое место, где вчера стояло мое счастье в кастрюльке.

В груди у меня что-то дернулось. Как рыба на крючке.

— Марья! — кричу. — Холодец где?!

— На полке, — говорит, — где ж ему быть.

— Нету на полке! Украли!

И — понеслось.

Выскочил я в коридор, как есть, в подштанниках, забыл про всякую культуру. «Граждане! — кричу. — В доме вор! Холодец увели, средь бела дня, из общего, между прочим, холодильника!»

Коридор — он на такие вещи чуткий. Повысыпали все. Кто в халате, кто с полотенцем, старуха Тимофеевна с примусом в обнимку — уж не знаю, зачем ей на пожар примус. Стоим толпой, гудим, как тот холодильник.

И тут глаза мои упираются в Гусева. Пал Палыч Гусев, сосед мой заклятый, полка у него под моей, самая нижняя. Стоит и — вот оно! — чесноком от него разит. За версту.

— Он! — говорю и пальцем тычу. — Пал Палыч! Чесноком дышит! А холодец мой на чесноке варен!

Что тут сделалось. Гусев побагровел, за грудь схватился, супруга его в крик, Тимофеевна примус выронила. «Я, — хрипит Гусев, — я, честный человек, тридцать лет у станка, а меня при всем коридоре в холодцовые воры! Капель мне! Капель!»

Поискали капли. Не нашли — они, оказалось, тоже в холодильнике, на четвертой полке, у Тимофеевны. Пока искали, я стоял гоголем. Правду, думаю, отстоял. Честь.

А жена моя, Марья Васильевна, все это время молча в кухне была. Вышла. В руках — кастрюлька. Моя. С холодцом.

— Ты, — говорит тихо, — старый дурак, куда вчера ее поставил?

— На вторую полку, — говорю уже не так уверенно.

— На вторую, — говорит. — За молоко. В самый угол. А утром слепой был, потому что дверцу от важности едва приоткрыл, чтоб не всякий видел, как ты в свое же добро заглядываешь.

И верно. Стоял холодец. Все это время. За бутылкой молока, в темном уголке моей же собственной полки. Целехонький. Даже блюдечком накрыт.

Коридор притих. И как захохочет. Все шесть семейств враз, и Гусев громче всех — отпустило человека, вот он и рад.

А чеснок? А чеснок у Пал Палыча оттого, что он себе с вечера сала натер. К воскресенью. Тоже, между прочим, культурный человек.

Холодец мы в тот день съели. Вкусный был, спору нет. Только в горле у меня застревал.

С тех пор к холодильнику я больше не подхожу с ревизией. Дверцу отворяю на всю ширину, честно, без хитрости, и что беру — то и беру, а чужого не считаю. И Гусеву с получки бутылку молока поставил. Так, ни за что. А верней сказать — за холодец. Которого никто и не крал.

Началось все, как начинается на свете любая порядочная глупость, — от скуки и в дождливый вечер.

У Зинаиды Петровны собрались мы: я, толстая Марья Александровна, барышня Лелечка с косой до пояса, сама хозяйка да присяжный поверенный Бржозовский, который ходил ко всем в дом обедать и за это соглашался решительно на все. Вист нам надоел. За окном лило. Самовар остыл — впрочем, он у Зизи и горячий не грел, такой уж был самовар, обиженный на жизнь.

И вот тут Зинаида Петровна понизила голос.

Понизила до того особенного шепота, каким приличные дамы сообщают друг другу о чужих долгах и о том, что у Софьи Ильиничны, между нами, вовсе не свой цвет лица.

— Нынче, — говорит, — в моде духи. Вызывают. Столик вертится и отвечает. У Барятниковых на прошлой неделе покойный дядюшка сам явился и сказал, где закладная.

Марья Александровна перекрестилась. Но с интересом. Так крестятся, когда очень хочется, а вроде и нельзя.

Поставили ломберный столик. Маленький, на трех ногах, шаткий, как репутация. Погасили лампу, оставили одну свечу — для жути. Сели, положили пальцы. Тихо.

Тишина.

Сидим мы впятером в потемках, пальчики растопырили над столом, будто собрались его щекотать, и молчим. Первой не выдержала Лелечка — прыснула. На нее зашикали так, что бедная девочка вжалась в стул и притворилась мебелью.

— Дух! — торжественно воззвала Зизи. — Дух, ты здесь?

Столик молчал. Столик, надо думать, тоже стеснялся.

— Ты здесь? Стукни раз — «да», два — «нет».

И тут — тук.

Один раз. Явственно. Все ахнули, а Марья Александровна ахнула дважды, за себя и за столик.

— Кто ты, дух? — замирая, спросила хозяйка. — Назовись по буквам. Я буду читать азбуку, а ты стучи на нужной.

Дело, скажу я вам, оказалось нескорое. Пока Зинаида Петровна доползала по алфавиту до нужной буквы, дух, надо полагать, успевал соскучиться и передумать. На первое слово ушло минут двадцать. Или сорок. Кто ж их считал в темноте.

Вышло: «П... А... Ф...»

— Пафнутий! — вскричала Марья Александровна с непонятным восторгом. — Это Пафнутий, монах! У меня бабушка знала одного Пафнутия!

— При чем тут ваша бабушка, — сухо заметила Зизи. — Может, он вовсе к нам.

Столик, однако, не дал доспорить и снова застучал. И тут началось самое главное, ради чего, между нами, все и затевалось. Потому как духа никто ни о душе, ни о вечности спрашивать не стал. Вечность подождет. А вот дела насущные — те не ждут.

Первой полезла Марья Александровна.

— Пафнутий, голубчик, а брошка моя гранатовая — где? Пропала в четверг, я на кухарку думаю.

Столик подумал и стукнул. Азбукой, по буквам, мучительно долго выложил: «В ридикюле».

Марья Александровна порылась в ридикюле — и, представьте, вынула брошку. Ахнула в третий раз, побледнела и объявила, что теперь верует. А про кухарку, замечу, ни слова извинения. Кухарке от духов проку нет.

Тут и Лелечка осмелела.

— А спросите, — шепчет, — спросите, любит ли меня... ну, тот. Из третьей роты.

— Пафнутий, любит ли барышню штабс-капитан? — важно перевел Бржозовский.

Столик качнулся и твердо стукнул два раза. Нет.

Лелечка залилась слезами и заявила, что дух — грубиян и что она в него больше не верит. На что Зинаида Петровна возразила: духи не для того с того света ходят, чтоб барышням приятное говорить; у них там своих забот полно.

Дошло и до меня. И я, каюсь, тоже спросила пошлость. Про мужа. Вернется ли он к ужину или опять «задержался в присутствии», а от воротника пахнет чужой пудрой. Столик задумался надолго — видно, вопрос был из деликатных — и наконец выложил: «Спит в клубе».

Я обиделась. Не на мужа. На духа. Мог бы соврать поизящнее.

И вот в самый разгар, когда Марья Александровна уже спрашивала у Пафнутия, стоит ли продавать имение в Тамбовской губернии, — свеча возьми да и погасни от сквозняка. Метнулись мы за спичками. Чиркнули. И видим.

Видим под столом сапоги. Аккуратные такие, начищенные сапоги присяжного поверенного Бржозовского, а носком одного из них он тихонько, любовно поддевает третью, шаткую ногу столика. Снизу. Как заправский Пафнутий.

Секунда была страшная.

Бржозовский не смутился ничуть. Он вылез, отряхнул коленки, поправил галстук и сказал светло, будто одолжение нам делал:

— А согласитесь, mesdames, вечер вышел прелюбопытный. И брошку я, между прочим, честно нашел. В четверг под пианино видел, да сказать позабыл.

Быть бы скандалу. Но тут Марья Александровна, женщина глубокого практического ума, задумчиво поглядела на него и молвила:

— А про имение-то, Петр Игнатьич... это вы или все-таки он?

И мы — засмеялись. Все. Даже заплаканная Лелечка. Потому как одно дело — верить в духа, а совсем другое — сознаться, что полтора часа впятером слушали, как взрослый мужчина в дорогих сапогах врет нам из-под стола. И слушали, заметьте, с удовольствием.

С тех пор мы к Зинаиде Петровне ходим не в вист. Мы ходим к Пафнутию.

Он, хоть и на трех ногах, а разговорчивее всех наших мужей, вместе взятых. И воротник у него, по крайней мере, чистый.

Представьте картину: вы разворачиваете утреннюю газету, а там — фотография, ваша. Некролог. Со слезливыми цитатами друзей и подсчётом литературных заслуг. Большинство людей после такого слегли бы. Хемингуэй же вырезал статьи, налил себе выпить и хохотал в голос. Дважды. В 1954-м, после двух авиакатастроф подряд в Африке — в интервале суток.

Родился он 21 июля 1899 года в тихом пригороде Чикаго, в семье врача и оперной певицы, которая одевала мальчика в платья до шести лет — забавно, учитывая, каким культовым символом брутальности он потом станет. В восемнадцать сбежал не на войну — его туда не взяли, подвело зрение, — а санитаром на итальянский фронт. Через месяц службы его накрыло минным огнём.

Двести двадцать семь.

Столько осколков вытащили из его ног хирурги — по легенде, часть металла так и осталась внутри до конца жизни. Медаль за храбрость от итальянского правительства он получил, ещё лёжа на больничной койке, где, собственно, и завязался роман с медсестрой Агнес фон Куровски — той самой, что позже разобьёт ему сердце письмом с отказом. Из этой истории вырастет «Прощай, оружие!» — только в романе героиня умрёт при родах, что уже прямая месть автора реальности за собственную боль.

Дальше — Париж, двадцатые, компания эмигрантов, которых Гертруда Стайн окрестила «потерянным поколением». Хемингуэй ненавидел это определение всю жизнь; тем не менее вынес его эпиграфом в «И восходит солнце». Именно тогда сложился тот самый стиль, из-за которого школьники по всему миру потом будут писать сочинения короткими рублеными фразами, воображая себя гениями. Сам он называл это теорией айсберга: над водой — одна восьмая, всё остальное читатель должен додумать сам. Не разжёвывать. Не объяснять чувства героя. Просто — диалог, действие, пауза.

Работало.

В 1937-м он отправился в Испанию военным корреспондентом — гражданская война, бомбёжки, окопы, всё как он любил. Оттуда — «По ком звонит колокол», роман про американца-подрывника среди партизан, который многие критики до сих пор считают лучшим текстом о войне двадцатого века. Хемингуэй писал его на Кубе, в перерывах между морской рыбалкой и, чего уж скрывать, изрядным количеством дайкири в баре «Флоридита».

Кстати о рыбалке. Именно многолетняя одержимость марлинами и Гольфстримом родила «Старика и море» — короткую притчу про кубинского рыбака Сантьяго, который три дня и три ночи борется с гигантской рыбой, а получает в итоге обглоданный акулами скелет. Символ, метафора, что угодно — критики спорили годами, а читатели просто плакали. Повесть принесла ему Пулитцеровскую премию в 1953-м, а через год — Нобелевскую по литературе, с формулировкой про «мастерство повествовательного искусства» и «влияние на современный стиль».

Он приехать за наградой в Стокгольм не смог — те самые две авиакатастрофы в Африке подкосили здоровье окончательно; шведскому послу пришлось зачитывать его речь вместо него.

Тут стоит остановиться и сказать честно: образ супермена с ружьём, боксёрскими перчатками и вечной сигарой — во многом маска. За ней пряталась семья, где суицид был почти наследственной привычкой: отец Хемингуэя застрелился в 1928-м, позже так же уйдут брат, сестра, а спустя десятилетия — и внучка Марго. Сам писатель, измученный алкоголизмом, электрошоковой терапией и потерей памяти, оборвёт свою жизнь в июле 1961-го, в Айдахо, из отцовского же охотничьего ружья. Мрачная рифма, которую он, возможно, предвидел — недаром говорил, что человека можно уничтожить, но не победить.

Что осталось после него? Да, по сути, вся современная англоязычная проза. Реймонд Карвер, Кормак Маккарти, Чарльз Буковски — список можно продолжать до бесконечности, и каждый из них так или иначе перенимал эту хемингуэевскую экономию слов, это умение молчать красноречивее, чем говорить. Голливуд экранизировал его романы десятками; фраза «grace under pressure» — «выдержка под давлением» — стала девизом для целых поколений менеджеров и спортсменов, хотя изначально имела отношение к контуженным ветеранам, а не к офисным дедлайнам.

Сто двадцать семь лет спустя после его рождения споры не утихли: одни называют его гением минимализма, другие — токсичным мачо со скверным характером, третьи вообще предпочитает Фолкнера. Но вот что забавно: даже те, кто его не читал, разговаривают его короткими фразами, сами того не замечая. Попробуйте описать драку, шторм или расставание длинными деепричастными оборотами — а потом просто скажите: «Дождь кончился. Она ушла». И почувствуете разницу.

Переводы классических произведений обычно воспринимаются как вторичная работа. Но иногда переводчик становится читателем глубже, чем исходный автор. Этот случай один из них.

Серия новых переводов классической русской литературы, выполненных переводчицей Ларой Уикхэм, вызвала переполох в академических кругах. Ее подход был необычен: она не столько переводила слова, сколько восстанавливала авторское намерение через лингвистический анализ.

Возьмем простой пример из романа, который считается известным всем. Главный герой описывается словом, которое в классическом переводе передается как «честолюбивый». Но лингвистическое исследование Уикхэм показало: в оригинальном русском это слово имело значение гораздо более сложное, связанное с внутренней раздвоенностью, конфликтом между честью и желанием. Переводчица выбрала фразу, которая передавала эту амбивалентность.

Результат: вся психологическая дуга героя получила новое измерение. Критики, читавшие ее перевод, начали видеть в персонаже не просто амбициозного человека, а человека, раздираемого внутренними противоречиями. Сюжет приобрел новую глубину.

Уикхэм провела три года, изучая архивные заметки автора, его дневники, письма, черновики. Она искала моменты, где переводчики выбирали неправильно, упрощали, сглаживали психологические нюансы. Таких моментов она нашла более двухсот.

Одна из профессоров Оксфорда прямо сказала: «Это не перевод. Это переоткрытие произведения». Литературный мир начал переставлять шкафы с книгами. Старые переводы вдруг показались провинциальными, неточными. Новые издания Уикхэм продаются огромными тиражами.

Сама переводчица в интервью назвала это «слушанием голоса автора, который звучал за словами». Она говорила, что классические переводы часто звучали как монолог, а ее работа — это попытка услышать диалог между автором и читателем, восстановить то, что было потеряно во времени.

Не все развязки должны быть настоящими. Ложная развязка — это не обман читателя. Это передышка. Герой верит, что конфликт разрешен. Читатель верит. Но автор знает истину. На 20 страницах дальше конфликт взрывается с новой силой, потому что герой расслабился, потерял бдительность. Ложная развязка работает не как трюк для читателя. Она работает как психология. Она показывает, как наивно верить в легкие решения.

Ложная развязка — это не то же самое, что twist ending или ненадежный рассказчик. Это специфический момент, когда сюжет и персонаж и читатель вместе верят, что конфликт разрешен, а потом выясняется, что это был самообман.

Как это работает? Герой долгое время борется с врагом. И вот, в серединееромана, враг умирает. Или уходит. Или сдается. Герой вздыхает с облегчением. Несколько глав идут спокойно. Герой начинает жить. Строит. Любит. Читатель расслабляется вместе с героем. Книга становится более лирической, философской. И потом... вдруг. Враг возвращается. Или выясняется, что враг никогда не уходил, только менял тактику. Или враг умер, но его идея жива. Конфликт взрывается с новой, ужасающей силой.

Почему это работает? Потому что это отражает реальную психологию. Когда человек верит, что опасность прошла, его мозг отключает режим боевой готовности. Он становится уязвимым. Именно в этот момент опасность может вернуться с удвоенной силой.

Ложная развязка показывает герою в самый опасный момент — момент облегчения. Она показывает, как наивно думать, что жизнь когда-то становится безопасной. Как смертельна надежда. Как ненадежен мир.

Когда ты планируешь ложную развязку, помни: это не трюк для читателя. Это психологический удар по герою. Герой должен почувствовать боль этого разоблачения больше, чем читатель. И через боль героя читатель поймет что-то про самого себя.

Вот говорят: электрический счетчик в коридоре — это, гражданин, справедливость и полный тебе порядок. Кто сколько нажег, тот столько и плати, все по науке, все по совести. Врут, братцы мои.

Я через этот счетчик целый коридор на ноги поднял, восемь семейств по лампочкам пересчитал, честь свою при всем народе отстоял — а после сам же под этой честью и сгорел. Дотла. Вместе с грелкой. Но об этом после.

Дело было так. Живем мы, восемь семейств, в одной квартире, а счетчик на всех — один. Висит в коридоре над Пелагеиным сундуком, тикает себе и тикает. И каждый месяц приходит бумага. А в бумаге — сумма. Общая. И вот эту общую сумму мы делим.

Как делим? А поровну. Восемь семейств — восемь долей. По рубль двадцать с носа, к примеру. И все довольны.

То есть это раньше все были довольны. Пока я, дурак, не задумался.

А задумался я, между прочим, справедливо. Сижу как-то вечером, гляжу на свою лампочку — а она у меня слабенькая, двадцать пять свечей, экономная, я под ней и газету-то через силу читаю, глаза ломаю ради общего блага. А напротив живет гражданин Свищев, механик. И у него, извиняюсь, люстра. В три рожка. И горит она у него до полночи, потому как Свищев, видите ли, культурный, он на ночь книжки читает. Толстые.

И вот сижу я и считаю. Я — двадцать пять свечей. Свищев — три рожка по сто. Триста, значит. А платим — поровну. Это где ж, братцы мои, тут справедливость? Это я, выходит, свищевскую культуру из своего кармана освещаю?

Не стерпела душа.

Выхожу я в коридор и говорю громко, на весь коридор:

— Граждане. Дальше так жить нельзя.

Вышли. Стоят. Пелагея в папильотках, Свищев недочитанный, дед Кузьмин с примусом в обнимку — он его починял. Стоят и смотрят.

— Предлагаю, — говорю, — считать по лампочкам. По-научному. У кого сколько свечей горит — тот столько и платит. Кто ярче светит — тот, стало быть, богаче, тот пущай и раскошелится. А кто в потемках сидит, как я, тому и скидка.

Тут началось.

Свищев, конечно, побагровел, кричит, что это притеснение культуры и что он в темноте жить не нанимался. Пелагея — наоборот, за меня, потому как у нее лампочка еще слабее моей, пятнадцать свечей, она под ней вслепую щи варит. Дед Кузьмин сказал только: «Считать так считать» — и ушел к примусу. А молодой Веревкин, тот, что на гармони, спросил только, считается ли утюг. Про утюг я тогда, дурак, отмахнулся. Запомните этот утюг, братцы. Он еще выстрелит.

Одним словом — постановили. Считать по лампочкам. И меня же, как зачинщика, выбрали главным счетчиком. Иди, дескать, Тихон Палыч, раз ты умный, вот и обходи всех с бумажкой, переписывай, у кого чего горит.

И пошел я по квартире с карандашом. Ходил три вечера. Веду учет. У Свищева — триста свечей, богач, пиши в первую графу. У Пелагеи — пятнадцать, беднота, ей полтинник за глаза. Дед Кузьмин — сорок. Сам себе я вывел двадцать пять и вывел с гордостью, аж карандаш подточил на радостях.

Сложил я все, поделил по науке — и вышло красиво. Свищев платит рубль восемьдесят, а я — тридцать восемь копеек. Тридцать восемь! Я эту цифру три раза переписал, до того она была мне мила.

Повесил я свою ведомость на стенку, рядом со счетчиком. Все ходят, читают, кто ругается, кто хвалит. А я хожу гоголем. Я теперь не жилец, я — комиссия. Меня в коридоре за руку здороваются.

И вот тут-то, братцы мои, все и лопнуло.

Пришел в конце месяца из домоуправления человек. Сверять. С прибором. Пломбы, говорит, проверить да расход снять. Ходит по комнатам, глядит на приборчик. И вдруг у моей двери — стоп. Стрелка на приборе у него как заскачет.

— А что это, — говорит, — у вас, гражданин, из-под кровати провод?

И тянет. И вытягивает. И на конце того провода — грелка. Электрическая. Аглицкая, между прочим, за шесть рублей, тещин подарок. А супруга моя, Марья Степановна, ее, оказывается, к ногам круглые сутки прикладывает, потому как у нее, видите ли, ноги мерзнут. И зимой, и летом. И жрет эта грелка, как выяснилось по прибору, поболе всей свищевской люстры. Только в ведомости у меня она не значилась. Потому как не лампочка. Свету не дает. Одно тепло. А тепло я считать забыл.

Тишина стала в коридоре. Гулкая.

Потом Свищев тихо так, вкрадчиво:

— А по какой же графе, Тихон Палыч, грелочку писать будем? По лампочкам? Или, может, по совести?

И весь коридор — восемь семейств — на меня. Молча. Как на счетчик, который сам себя обсчитал.

Так что теперь платим мы, братцы мои, опять поровну. По рубль двадцать. Как при царе Горохе. Свищев читает свои книжки, Пелагея варит вслепую щи, а я под своей экономной лампочкой в двадцать пять свечей грею жене ноги. Молча. И ведомость свою я снял со стенки. Сам. Резким, надо сказать, движением.

Потому как справедливость, гражданин, — она штука хорошая. Пока не заведешь под кроватью грелку.

Вот говорят: золотой зуб — это, гражданин, красота и полное тебе богатство во рту. Раскрыл рот — и сияешь, будто у тебя там не зуб, а целый Госбанк. Врут, братцы мои. Я через один золотой зуб в богачи вышел, обратно в бедняки съехал, с соседом рассорился и жене неделю неправду в глаза говорил. А зуб-то был, между нами, не совсем золотой. То есть золотой. Но об этом после.

Началось с того, что заныл у меня сзади коренной. Ныл он подло, с оттяжкой — то отпустит, то как вопьется; будто кто в челюсти шило проворачивает да еще и покуривает при этом, не торопится. Ну, пошел я в поликлинику, седьмой номер, что на углу.

Сижу.

Сижу, значит, в очереди, а рядом гражданин в шарфе, весь белый, стонет. Я на него посмотрел — и мне полегчало. Чужая мука, она, братцы, лучше всякого порошка.

Вызвали. Врачиха, женщина строгая, в очках, повертела мне во рту крючком, поцокала и говорит: зуб, гражданин, спасать поздно, а на месте его поставим вам коронку. Металлическую. Три рубля с копейками.

Три так три. Металл — оно надежно.

Оттяпали мне корень — тут я, врать не стану, немного покричал, но культурно, — сняли мерку, велели прийти через неделю к технику. Пришел. Техник, молодой такой, лохматый, порылся в коробочке, чего-то там пошептал сам с собой, надел мне коронку, пристукнул — сидит как влитая. «Готово, — говорит, — носите на здоровье».

Вышел я на улицу. И тут солнышко из-за трамвая — как блеснет мне в рот! Я в витрину глянул, рот раскрыл пошире. Батюшки. Горит. Желтым горит, как у нэпмана. Я, конечно, понимаю — металл, он всякий блестит. Но чтоб так по-богатому...

Домой я шел уже другим человеком.

В коридоре нашей квартиры (нас там девять семейств, и все друг про дружку все знают наперед) первым мне попался сосед Пал Палыч, счетовод. Человек он был ко мне до того дня прохладный — считал меня, извиняюсь, за мелочь. А тут я ему возьми да и улыбнись во весь рот. Широко. От души.

Пал Палыч так и застыл с чайником.

— Это чего это у вас, — спрашивает, — там сверкает?

— А это, — говорю небрежно, будто о погоде, — золото, Пал Палыч. Коронка. Зубная.

Соврал я не нарочно. Оно само сорвалось, братцы, — язык мой поперед ума выскочил. Уж больно оно красиво звучало: золото. Куда красивей, чем «металл за три рубля с копейками».

И тут, братцы мои, началась у меня новая жизнь.

Пал Палыч меня стал за руку здороваться и величать по имени-отчеству. Соседка с третьей комнаты, Марья Игнатьевна, что раньше на кухне мою кастрюлю с примуса сдвигала без спросу, — теперь свою двигает, а мне место уступает. За столом стали спрашивать моего мнения насчет международного положения. А я и рад — сижу, зубом посверкиваю да рассуждаю, будто профессор.

Жена, правда, косилась. «Откуда, — шепчет ночью, — у тебя, Вася, на золото деньги? Три рубля брал, а вернулся с прииском». Я ей: молчи, женщина, живи культурно. Она замолчала. Но косилась.

А через день подходит ко мне Пал Палыч, мнется и говорит:

— Василий Никанорыч, я к вам, как к человеку состоятельному. Одолжите до получки червонец. Диван прикупить.

Вот тут, братцы, у меня под ребрами и екнуло. Червонца у меня отродясь целиком не водилось. Но отступать — как? Богач я или не богач? Полез я в тумбочку, наскреб, у жены из чулка добавил — дал. С улыбкой золотой дал, а внутри все дрожит.

И вот сижу я вечером счастливый и нищий разом, и стук в дверь. Мальчишка из поликлиники, посыльный.

— Вы, — говорит, — коронку намедни ставили? У техника нашего, у Сени, вышла ошибочка. Он вам по запарке чужую коронку надел. Заказную. Профессору одному из консерватории делали, из настоящего золота. А ваша, стальная, вот она, в коробочке лежит скучает. Велено обменять.

Тишина в комнате настала. Такая, что слышно, как у соседа за стенкой примус вздыхает.

Повели меня наутро обратно. Сеня, красный весь, коронку мою золотую вывинтил — жалко, аж в глазах защипало, — и вкрутил стальную. Серенькую. Честную. За три рубля с копейками.

Вышел я на улицу — а солнце в рот светит, и не горит ничего. Не горит, братцы. Тускло.

Дома Пал Палыч меня в коридоре встретил, поглядел на мой рот пристально, чайником загремел и — мимо. Не поздоровался. И «Никанорыча» с той поры от него я больше не слыхал. А червонец, между прочим, он мне вернул только к весне. Да и то не весь.

Вот и вся история. Ходил я неделю в богачах — а разбогател ровно на один солнечный блик да на одну соседскую улыбку. И то и другое, оказалось, казенное. Профессорское.

Зато зуб теперь не болит. Стальной. Надежный. Только не блестит.

А и не надо. Наблестелся.

Вот говорят: прогресс, гражданин, — это когда за тебя все машина делает. Ты лежи да поплевывай, а обед тебе привезет железный ящик на колесиках, сам-сам, без человека. Врут, братцы мои. Я через один такой ящик полдвора на ноги поднял, полдня под дождем проскакал и в конце концов сам же перед всеми в дураках вышел. Из-за чужого, между прочим, борща.

А началось с того, что я в окно глянул.

Дождь. Мелкий такой, противный, не дождь — а морось, будто небо чихает и никак не прочихается. И вот по нашему двору, между луж, ползет по асфальту эта штука. Белая, с крышкой, на шести колесиках, флажок сверху торчит, а на боку огонек моргает. Ползет себе тихонько, будто гусь на паперть. И, главное, — одна. Никого при ней. Ни курьера, ни человека, ни живой, извиняюсь, души.

Я, надо сказать, про эти тележки слыхал. Внук объяснял: это, дед, робот-доставщик, он еду возит, сам дорогу знает, ты его не трогай. Не трогай. Хорошо ему говорить — не трогай. А как не тронуть, ежели живое существо под дождем мокнет?

То есть не живое. Но все равно жалко.

Спустился я во двор. В тапках, между прочим, что тоже потом в протокол войдет. Подхожу. Стоит моя тележка у бордюрчика — заехать не может, колесики маленькие, буксует. Тычется, отъедет, опять тычется. Ну чисто теленок, который вымя ищет и никак. И огонечек у ней уже не зеленый, а желтенький. Занервничала, стало быть.

— Ты чего, — говорю, — сирота? Застряла?

Она молчит. Оно и понятно — железка.

Взял я ее, значит, под бока — тяжеленькая, зараза, кило пятнадцать — да и перенес через бордюр. Аккуратно так, как дите. И зонт над ней держу. Свой зонт. Личный. Чтоб, значит, продукты внутри не отсырели.

И тут двор наш проснулся.

Первой Клавдия Петровна с пятого выглянула. Потом Генка-сантехник. Потом еще какие-то из третьего подъезда, которых я и в лицо не знаю, — они все больше в телефоне живут. И все, братцы мои, снимают. На телефоны. Стоят под козырьком, сухие, культурные, и меня, дурака мокрого, снимают, будто я в цирке.

— Гляньте, — кричит Клавдия, — дед робота приручил!

Приручил. Мне это слово, признаться, в самое сердце попало. Приятно. Я и приосанился. Веду, стало быть, тележку через двор, зонт над ней, как швейцар над барыней, и объясняю народу культурно:

— Она, — говорю, — заблудилась. От коллектива отбилась. Я ее до дому доведу.

До какого дому — я и сам не знал. Но вел уверенно. Достоинство надо соблюдать.

Вел я ее, значит, вокруг клумбы, потом мимо помойки, потом опять к клумбе — я думал, ей так короче. Народ за мной валит. Уже человек десять. Кто-то в чат наш, домовой, картинку скинул: «Наш пенсионер спасает робота от дождя». И под ней — сердечки, сердечки. Двадцать штук. Тридцать. Я в чате отродясь больше двух лайков не получал, а тут — тридцать. Я себя прямо героем почуял. Гагариным.

И вот на самой, значит, вершине моей славы — крышка у тележки как щелкнет. Откинулась. А оттуда — голос. Женский, но железный, откуда-то из середины:

— Уважаемый пользователь. Отойдите от устройства. Вы препятствуете доставке.

Я аж зонт выронил.

— Это я-то препятствую? — говорю. — Я тебя, милая, от дождя спасаю! Я тебя на руках нес!

— Ваши действия зафиксированы, — отвечает голос, — заказ задержан на сорок одну минуту.

Тишина во дворе. Только морось шуршит.

И тут сверху, с четвертого, высовывается Тамара из двенадцатой квартиры и орет на весь двор — не в чат, а живьем, по-старому:

— Да это ж мой борщ! Я его в час дня заказала! Он у меня остыть должен был еще сорок минут назад! Ты чего ж, старый, мой обед по двору катаешь?!

Оказалось, братцы мои, тележка эта вовсе не сирота. И не заблудилась. Она к Тамаре в подъезд ехала — прямо, по прямой, тут ходу три минуты. А я ее вокруг клумбы, да мимо помойки, да опять к клумбе — сорок одну минуту, значит, культурно выгуливал. С зонтом.

Борщ Тамара забрала холодный. И сорок рублей ей за опоздание вернули — это, говорят, робот сам, из своей железной совести. Единственный, кто в этой истории по совести поступил.

А я тридцать сердечек в чате получил. Их у меня, между прочим, никто обратно не отобрал. Так что ежели по бухгалтерии считать — я в прибыли. Тридцать сердечек за одну холодную кастрюлю борща.

Выгодно вышло, братцы. Только Тамара со мной с тех пор не здоровается. Ну да борщ — дело наживное. А слава — она, известно, редко и ненадолго.

127 лет. Ровно столько минуло с того дня, когда в тихом пригороде Чикаго родился мальчик, который потом выдумает целого себя — заново, с нуля, назло собственной биографии.

Его отец был врачом и застрелился, когда Эрнесту было двадцать девять; сам Эрнест, спустя годы, поступит так же — и между этими двумя выстрелами уместится вся его жизнь: четыре жены, три войны, два авиакрушения, одна Нобелевская премия и один миф, который он строил тщательнее, чем любой роман.

Начнём с вранья.

В 1918 году восемнадцатилетний Хемингуэй отправился в Италию — не солдатом, а водителем санитарной машины Красного Креста. Раздавал шоколад и сигареты бойцам на передовой. Именно за этим занятием его накрыло миномётным снарядом: осколки — их потом насчитают больше двухсот — изрешетили ноги. Он выжил, дотащил раненого итальянца до укрытия, получил медаль «За воинскую доблесть» — и тут же начал рассказывать журналистам, что шёл в атаку с пулемётом в руках. Передовая, штурм, героизм. Ничего этого не было. Была тьма, боль и звон в ушах, который не проходил месяцами.

Абсурд в том, что этот эпизод — вымышленный подвиг двадцатилетнего вруна — стал фундаментом романа «Прощай, оружие!» (1929), одной из главных книг о войне двадцатого века. Хемингуэй понял простую вещь раньше своих коллег: правда и достоверность — не одно и то же.

Kansas City Star научил его писать короче.

Газета, куда он устроился в семнадцать лет, выдавала новичкам методичку из ста двенадцати пунктов. Пункт первый — короткие предложения. Пункт второй — короткие абзацы. Никаких прилагательных, если можно обойтись без них. Хемингуэй следовал этому правилу до конца жизни — и превратил рекомендацию провинциальной редакции в литературный метод, который потом назовут «принципом айсберга»: семь восьмых смысла должны оставаться под водой, невидимыми, но ощутимыми каждой клеткой текста.

Работает ли это? Спросите у Реймонда Карвера. У Кормака Маккарти. У половины американской прозы двадцатого века — они все так или иначе выросли из этого айсберга.

Вот что не вписывается в образ грубого мачо с ружьём и стаканом виски: тридцать девять — по некоторым подсчётам, сорок семь — вариантов финала «Прощай, оружие!», которые он переписывал, кажется, до полного изнеможения, добиваясь единственно верной интонации на последней странице. Легенда рисует человека, который рубил фразы одним ударом топора; архивы показывают дотошного ремесленника, который мог неделю биться над абзацем.

«Старика и море» (1952) он написал за восемь недель. Восемь. После десятилетия, когда критики уже похоронили его как писателя — устал, мол, спился, исписался. Повесть про кубинского рыбака и марлина принесла Пулитцеровскую премию, а через два года — Нобелевскую. В официальной формулировке комитета — «за мастерство повествовательного искусства». Сам Хемингуэй на церемонию не поехал: боялся самолётов после двух подряд авиакатастроф в Африке в 1954-м, из которых он вышел живым, но переломанным — и с удовольствием прочитал собственные некрологи в газетах, поспешивших его похоронить.

Гражданскую войну в Испании он освещал как журналист, а вернулся с романом «По ком звонит колокол» (1940) — и с твёрдым убеждением, что фашизм нужно ненавидеть конкретно, а не абстрактно. Партизан Роберт Джордан взрывает мост три дня — и успевает за это время влюбиться, отчаяться и умереть так, что читатель полтора года потом не может забыть последнюю страницу.

Жён было четыре. Хэдли, Полин, Марта, Мэри — каждая следующая появлялась ещё до того, как заканчивалась предыдущая. Марта Геллхорн, кстати, сама была военным корреспондентом получше него — высадилась в Нормандии, пока муж дулся в лондонском отеле. Единственная из четырёх, кто его бросил, а не наоборот.

К концу жизни голова у него работала уже не так, как раньше — сотрясения, алкоголь, электрошоковая терапия в клинике Майо, которая, по его собственным словам, стёрла память подчистую вместе с депрессией. Ремесло, построенное на точности каждого слова, требовало ясности; ясность уходила. Второго июля 1961 года, в Кетчуме, штат Айдахо, всё закончилось выстрелом — тем самым, семейным, отцовским, который он однажды уже пережил чужим.

Что осталось? Стиль, который научил целую литературу молчать там, где раньше принято было объяснять. Диалог, в котором персонажи не договаривают половину — и читатель домысливает больше, чем автор написал прямо. Мужество как тема, которая интереснее не тогда, когда герой ничего не боится, а тогда, когда боится — и всё равно делает.

Миф о суровом мужчине с ружьём и пишущей машинкой он придумал сам, старательно, по кирпичику — как хороший редактор строит текст. Правда получилась куда интереснее вымысла: испуганный, дотошный, ранимый человек, который тридцать девять раз переписывал финал, лишь бы никто не заметил, как дрожит рука. 127 лет спустя дрожь всё ещё слышна — если читать внимательно.