Фэнтези

Жена у меня — существо восторженное. Ей бы в лаборатории служить, где восторги по расписанию выдают. А она в поликлинике, в регистратуре. И весь неистраченный за смену восторг тащит домой. Мне.

В тот раз восторг был технический.

— Валя! — кричит с порога, и глаза горят, как у кошки в подъезде. — Я его купила!

— Кого?

— Робота. Пылесос. Сам ездит, сам метет, сам в углы лезет.

Ночь в Мышкине приходит с реки. Сначала гаснет дальний, угличский берег, потом синеет вода, потом синеет все — изразцы на купеческом доме по Никольской, покосившийся забор, водоразборная колонка, которая днем капает, а ночью молчит, будто и она уснула.

Тимоше не спалось. Он лежал, слушал, как в стене возится что-то маленькое, и не знал еще, что этой ночью его позовут чинить сны целого города.

В старом саратовском кинотеатре «Пионер» на улице Чапаева уже полвека крутит пленку один и тот же человек — Лев Аронович, киномеханик, который любит запах ацетата, треск склеек и синий луч в пыльной темноте зала. Он знает: пока играет музыка, зал живет. А по городу тем временем ходит другой — тот, кто оставляет короткие записки печатными буквами и обещает не тронуть только тех, в чьих домах этой ночью будет звучать музыка.

31 июля 1944 года. Аэродром Борго, Корсика. Немолодой уже лётчик — располневший, с неправильно сросшимися костями после доброго десятка аварий, физически неспособный из-за старых травм полностью повернуть голову в кабине — с трудом втискивается в P-38 Lightning. Разведывательный полёт. Формальность, рутина.

Больше его никто не видел.

Восемьдесят два года назад бесследно исчез Антуан де Сент-Экзюпери. Не погиб красиво в воздушном бою на глазах у эскадрильи. Просто растворился над морем. И вот что забавно (хотя какое уж тут веселье): разгадку нашли лишь в 2000 году. А человек, который знал правду с самого начала, молчал сорок четыре года. Из стыда? Из уважения? Сам разберётесь после этого текста.

Но сперва — миф номер один, и его надо разрушить немедленно. Сент-Экзюпери в массовом сознании — блестящий ас, покоритель неба, романтик штурвала. Чушь собачья. Коллеги по Aéropostale вспоминали его иначе: рассеянный, витающий в облаках в самом буквальном смысле, вечно что-то обдумывающий вместо того, чтобы следить за приборами. За карьеру он разбил или серьёзно повредил порядка пятнадцати самолётов. Пятнадцать. Начальство держало его в штате не благодаря лётным навыкам, а вопреки им — потому что писал он гениально, а летал так, что механики крестились.

В 1935-м в Ливийской пустыне он рухнул на песок и трое суток брёл без воды, галлюцинируя, пока его не подобрали бедуины. Знакомая сцена? Правильно — именно из этого личного кошмара родилась пустыня «Маленького принца». Лис, роза, одинокий человек среди барханов — всё оттуда, из реального обезвоживания и реального ужаса умереть в песке в тридцать пять лет.

Переберёмся к 1944-му. К моменту исчезновения Сент-Экзюпери было сорок четыре — по меркам боевой авиации глубокий пенсионер. Медкомиссия к полётам не допускала в принципе: старые переломы не позволяли даже выполнить простой манёвр уклонения. Он продавливал разрешение через связи, через личное обаяние, через упрямство. Командование скрепя сердце согласилось — но с жёстким лимитом: пять разведывательных вылетов, не больше.

Он погиб — простите, исчез — во время восьмого.

Дальше пятьдесят шесть лет тишины. Обломков нет. Тела нет. Ходят версии одна нелепее другой: тайно сбежал в Алжир, покончил с собой от отчаяния (он и правда был в депрессии — брак с Консуэло трещал по швам, Франция лежала в руинах, друзья гибли один за другим), техническая неисправность, атака истребителя. В 2000 году ныряльщик Люк Ванрель находит обломки у берегов Марселя. В 2004-м экспертиза официально подтверждает: это тот самый P-38.

А в 2008 году отставной пилот люфтваффе Хорст Риппер даёт интервью и признаётся: это он. Именно его истребитель сбил безымянный американский самолёт-разведчик в тот день, в том районе. Риппер сорок четыре года не говорил ни слова — узнал позже, чей это мог быть борт, и, по собственным словам, «если бы знал, что это автор „Маленького принца“, никогда бы не выстрелил». Он читал книгу. На немецком, ещё до войны. Каково это — десятилетиями носить в себе подозрение, что ты убил человека, написавшего одну из самых нежных книг XX века?

Вот теперь про наследие, раз уж мы туда добрались.

«Маленький принц» переведён на пятьсот с лишним языков и диалектов — включая брайль, включая клингонский, если вам интересна такая экзотика. Второе место в мире по числу переводов после Библии. Двести с лишним миллионов проданных экземпляров. Фраза «зорко одно лишь сердце» стала настолько заезженной, что её цитируют даже те, кто книгу не читал ни разу — на свадебных тостах, в инстаграм-подписях, на надгробиях. Ирония в том, что сама книга — вовсе не сентиментальная сказочка для детей. Это горькое прощание взрослого человека с миром, который он не понимает и который не понимает его.

Писал он её, кстати, не во Франции — в Нью-Йорке, в изгнании, в квартире на Бикман-плейс, разбрасывая по полу акварельные наброски удава, слона и барашка. Издательство торопило со сроками, а он тянул, переписывал, мучился. Знакомое чувство любому, кто хоть раз откладывал дедлайн ради того, чтобы сделать правильно, а не быстро.

Сегодня его именем назван аэропорт Лиона. Его портрет красовался на пятидесятифранковой купюре. Астероид 2578 носит его имя. Но по-настоящему цепляет не это — а то, насколько точно книга, написанная взрослым человеком в разгар мировой войны, продолжает объяснять детям и взрослым простые вещи: что приручить — значит взять на себя ответственность, что взрослые почти всегда сходят с ума по цифрам и статусам, что расстояние не отменяет любви.

И вот последняя, неуютная мысль напоследок. В финале «Маленького принца» герой позволяет змее себя укусить и как бы возвращается на свою планету — умирает, если называть вещи своими именами, красиво и добровольно. Сент-Экзюпери написал это в 1943-м. Ровно за год до собственного исчезновения над тем же самым морем, которое он так любил снимать сверху, из кабины, среди облаков. Совпадение? Возможно. Но лично я в такие совпадения верю с трудом.

Я таксидермист. В Таганроге, на Итальянском переулке, у меня мастерская — полуподвал с окнами вровень с тротуаром, так что с улицы видно только ноги прохожих да лапы собак. Тридцать два года я делаю мертвых похожими на живых.

Люди думают, это про чучела. Про лису с оскалом в краеведческом да про сову над камином у какого-нибудь начальника. Отчасти так. Но настоящая работа — про глаза. Вставишь дешевые — зверь смотрит тупо, как пуговица. Вставишь правильные — и посетитель отшатывается.

А потом пришел он. С ящиком. И попросил починить то, что чинить нельзя.

Маяк на Терском берегу Белого моря светит уже сто двадцать лет, и все сто двадцать лет кто-то поднимается по его винтовой лестнице зажигать огонь. Теперь — Игнат. Он любит эту работу: тишину, соль на губах, чаек, приливы, которые честнее людей. А еще он любит порядок. Поэтому его беспокоят бочки — тяжелые железные бочки, что стоят в старом сарае за маяком с прошлого смотрителя. Их одиннадцать. Пахнут они спиртом. И чем-то еще.

Маяк на Терском берегу Белого моря светит уже сто двадцать лет, и все сто двадцать лет кто-то поднимается по его винтовой лестнице зажигать огонь. Теперь — Игнат. Он любит эту работу: тишину, соль на губах, чаек, приливы, которые честнее людей. А еще он любит порядок. Поэтому его беспокоят бочки — тяжелые железные бочки, что стоят в старом сарае за маяком с прошлого смотрителя. Их одиннадцать. Пахнут они спиртом. И чем-то еще.

Представьте: вы написали главный роман нации. Триста страниц про кита, безумие капитана и природу зла в человеке. Критики плюются. Тираж — три тысячи экземпляров за всю жизнь. Вы устраиваетесь таможенным инспектором в порту Нью-Йорка и умираете, так и не заметив собственных похорон в прессе. Так прожил свою жизнь Герман Мелвилл, которому сегодня — 207 лет.

Маленькая деталь для начала. Семья писателя веками писала фамилию как «Melvill» — без финального «e». Отец умер банкротом, когда Герману было двенадцать, оставив семью в долгах и позоре. И вот спустя годы, уже взрослым, Герман почему-то добавляет к фамилии букву. Зачем — толком никто не знает. Может, хотел отделиться от истории отцовского краха. Может, просто нравилось, как звучит с «e» на конце. Биографы спорят до сих пор; сходятся только в одном — жест был осознанный, не опечатка писаря.

Детство у него было так себе. Отец умер в долгах, мать осталась с восемью детьми на руках, Герман бросил школу и пошёл работать — банковским клерком, потом учителем в захолустной школе. Скукота смертная. В двадцать один год он плюнул на это всё и нанялся матросом на китобойное судно «Акушнет». Дальше начинается кино почище любого приключенческого романа.

На Маркизских островах команда взбунтовалась против жестокого капитана; Мелвилл и приятель попросту сбежали на берег. Там их подобрало племя тайпи — те самые, о которых у моряков ходила слава каннибалов. Прожил он у них около месяца. Хромал, боялся, что съедят, и в то же время — вот это по-настоящему странно — искренне восхищался их укладом жизни, свободным от чванства цивилизованной Америки. Из этого опыта родился роман «Тайпи» (1846). Читающая публика была в восторге: экзотика, полуголые островитянки, намёки на каннибализм — бестселлер. Мелвилл в двадцать семь лет — модный автор травелогов. Продолжение, «Ому», закрепило успех.

А дальше он всех обманул.

Вместо очередной сказки про южные моря публика получила «Моби Дика» (1851) — книгу, которая не помещается ни в одну полку жанра. Тут вам и приключенческий роман, и трактат по биологии китов на полсотни страниц подряд, и библейская притча, и монологи капитана Ахава, написанные почти шекспировским слогом. Критики растерялись. Один рецензент написал буквально, что автор, кажется, повредился рассудком. Книгу посвятили Натаниэлю Готорну — с которым Мелвилла связывала странная, почти влюблённая дружба двух писателей, — но даже это не спасло продажи. За оставшиеся сорок лет жизни Мелвилл увидел меньше четырёх тысяч долларов гонораров со своего главного романа.

Падение продолжалось. В 1853 году в журнале выходит «Писец Бартлби» — история конторского служащего с Уолл-стрит, который на любую просьбу начальника отвечает одной фразой: «Я предпочёл бы не делать этого». Не отказ, не бунт — просто вежливое, мягкое, абсолютно непробиваемое несогласие. Сегодня эта фраза — мем, символ пассивного сопротивления системе, её цитируют активисты и офисные работники. Тогда рассказ прошёл почти незамеченным.

Жизнь тем временем била наотмашь. Сын Малкольм застрелился в восемнадцать лет — по одной версии случайно, по другой намеренно; семья это скрывала как могла. Мелвилл, разорённый, непопулярный, устроился таможенным инспектором в порту Нью-Йорка. Девятнадцать лет. Каждый день проверял грузы на пристани — человек, написавший, возможно, лучший роман страны, штамповал накладные за скромное жалованье.

Последние годы он писал в стол. Буквально: рукопись повести «Билли Бадд» так и осталась незаконченной, её нашли среди бумаг уже после смерти писателя. Опубликовали только в 1924 году — спустя тридцать три года. История о матросе, казнённом за убийство, которого он не хотел совершать, о конфликте закона и совести — вещь пронзительная, и вышла она уже в другую эпоху, для других читателей.

Мелвилл умер в 1891-м. Некролог в New York Times назвал его — не поверите — «Генри Мелвиллом». Перепутали имя человека, написавшего «Моби Дика». Вот такая посмертная слава.

Воскрешение случилось в двадцатые годы XX века — литературоведы и писатели вдруг заново открыли «Моби Дика» и объявили его вершиной американской прозы. С тех пор роман изучают в школах, по нему снимают фильмы, а фраза «Зовите меня Измаил» стала одним из самых узнаваемых первых предложений в мировой литературе. Влияние Мелвилла тянется через Фолкнера и Хемингуэя прямиком к Кормаку Маккарти с его «Кровавым меридианом» — та же гипнотическая, изощрённая, почти библейская интонация.

Ирония в том, что человек, придумавший главный американский эпос, умер убеждённым, что прожил жизнь зря. Может, в этом и есть настоящий урок: величие иногда узнают не современники, а внуки современников. Обидно для Мелвилла. Полезно — для всех, кто сейчас пишет в стол и думает, что зря стареет.

Я таксидермист. В Таганроге, на Итальянском переулке, у меня мастерская — полуподвал с окнами вровень с тротуаром, так что с улицы видно только ноги прохожих да лапы собак. Тридцать два года я делаю мертвых похожими на живых.

Люди думают, это про чучела. Про лису с оскалом в краеведческом да про сову над камином у какого-нибудь начальника. Отчасти так. Но настоящая работа — про глаза. Вставишь дешевые — зверь смотрит тупо, как пуговица. Вставишь правильные — и посетитель отшатывается.

А потом пришел он. С ящиком. И попросил починить то, что чинить нельзя.

Смотровая яма в гаражном кооперативе «Волна» под Тольятти пахла мазутом, кошачьей шерстью и вчерашней шаурмой. Виталик знал этот запах наизусть — семь лет под чужими «десятками» и «приорами». А потом бетон под ботинками просто исчез. Не провалился — именно исчез, как будто кто-то выдернул из-под ног сам факт пола. И вот он уже стоит на брусчатке чужого города, перед ним висит светящаяся табличка «Уровень 1», а местные смотрят на его промасленную спецовку так, будто он спустился с неба. Ну, вообще-то почти.

Степь нельзя пройти всю. Марат знал это лучше многих: двенадцать лет он ходил свой перегон Турксиба — от разъезда до полустанка, семь километров туда, семь обратно, с фонарем и молотком, простукивая рельсы, что честнее людей. Металл всегда скажет, где трещина. А по ночам, когда над Балхашом вставала холодная луна, вдоль путей появлялся еще один. Тот, кто тоже любил ходить по рельсам. И кого не возил ни один поезд.

Заброшенную психиатрическую больницу под Москвой сторожит Никодим — бывший санитар, которого сократили, а потом взяли обратно, но уже стеречь пустые стены. Он знает тут каждый коридор, каждую щербатую плитку, каждую скрипучую каталку. И знает то, о чем молчат: почему в отделении для тихих всегда умирали именно тихие. А теперь по ночам кто-то заботливо укладывает пыль на койках. И зовет Никодима по имени голосом, который он давно похоронил.