Попаданцы

Началось все, как начинается на свете любая порядочная глупость, — от скуки и в дождливый вечер.

У Зинаиды Петровны собрались мы: я, толстая Марья Александровна, барышня Лелечка с косой до пояса, сама хозяйка да присяжный поверенный Бржозовский, который ходил ко всем в дом обедать и за это соглашался решительно на все. Вист нам надоел. За окном лило. Самовар остыл — впрочем, он у Зизи и горячий не грел, такой уж был самовар, обиженный на жизнь.

И вот тут Зинаида Петровна понизила голос.

Понизила до того особенного шепота, каким приличные дамы сообщают друг другу о чужих долгах и о том, что у Софьи Ильиничны, между нами, вовсе не свой цвет лица.

— Нынче, — говорит, — в моде духи. Вызывают. Столик вертится и отвечает. У Барятниковых на прошлой неделе покойный дядюшка сам явился и сказал, где закладная.

Марья Александровна перекрестилась. Но с интересом. Так крестятся, когда очень хочется, а вроде и нельзя.

Поставили ломберный столик. Маленький, на трех ногах, шаткий, как репутация. Погасили лампу, оставили одну свечу — для жути. Сели, положили пальцы. Тихо.

Тишина.

Сидим мы впятером в потемках, пальчики растопырили над столом, будто собрались его щекотать, и молчим. Первой не выдержала Лелечка — прыснула. На нее зашикали так, что бедная девочка вжалась в стул и притворилась мебелью.

— Дух! — торжественно воззвала Зизи. — Дух, ты здесь?

Столик молчал. Столик, надо думать, тоже стеснялся.

— Ты здесь? Стукни раз — «да», два — «нет».

И тут — тук.

Один раз. Явственно. Все ахнули, а Марья Александровна ахнула дважды, за себя и за столик.

— Кто ты, дух? — замирая, спросила хозяйка. — Назовись по буквам. Я буду читать азбуку, а ты стучи на нужной.

Дело, скажу я вам, оказалось нескорое. Пока Зинаида Петровна доползала по алфавиту до нужной буквы, дух, надо полагать, успевал соскучиться и передумать. На первое слово ушло минут двадцать. Или сорок. Кто ж их считал в темноте.

Вышло: «П... А... Ф...»

— Пафнутий! — вскричала Марья Александровна с непонятным восторгом. — Это Пафнутий, монах! У меня бабушка знала одного Пафнутия!

— При чем тут ваша бабушка, — сухо заметила Зизи. — Может, он вовсе к нам.

Столик, однако, не дал доспорить и снова застучал. И тут началось самое главное, ради чего, между нами, все и затевалось. Потому как духа никто ни о душе, ни о вечности спрашивать не стал. Вечность подождет. А вот дела насущные — те не ждут.

Первой полезла Марья Александровна.

— Пафнутий, голубчик, а брошка моя гранатовая — где? Пропала в четверг, я на кухарку думаю.

Столик подумал и стукнул. Азбукой, по буквам, мучительно долго выложил: «В ридикюле».

Марья Александровна порылась в ридикюле — и, представьте, вынула брошку. Ахнула в третий раз, побледнела и объявила, что теперь верует. А про кухарку, замечу, ни слова извинения. Кухарке от духов проку нет.

Тут и Лелечка осмелела.

— А спросите, — шепчет, — спросите, любит ли меня... ну, тот. Из третьей роты.

— Пафнутий, любит ли барышню штабс-капитан? — важно перевел Бржозовский.

Столик качнулся и твердо стукнул два раза. Нет.

Лелечка залилась слезами и заявила, что дух — грубиян и что она в него больше не верит. На что Зинаида Петровна возразила: духи не для того с того света ходят, чтоб барышням приятное говорить; у них там своих забот полно.

Дошло и до меня. И я, каюсь, тоже спросила пошлость. Про мужа. Вернется ли он к ужину или опять «задержался в присутствии», а от воротника пахнет чужой пудрой. Столик задумался надолго — видно, вопрос был из деликатных — и наконец выложил: «Спит в клубе».

Я обиделась. Не на мужа. На духа. Мог бы соврать поизящнее.

И вот в самый разгар, когда Марья Александровна уже спрашивала у Пафнутия, стоит ли продавать имение в Тамбовской губернии, — свеча возьми да и погасни от сквозняка. Метнулись мы за спичками. Чиркнули. И видим.

Видим под столом сапоги. Аккуратные такие, начищенные сапоги присяжного поверенного Бржозовского, а носком одного из них он тихонько, любовно поддевает третью, шаткую ногу столика. Снизу. Как заправский Пафнутий.

Секунда была страшная.

Бржозовский не смутился ничуть. Он вылез, отряхнул коленки, поправил галстук и сказал светло, будто одолжение нам делал:

— А согласитесь, mesdames, вечер вышел прелюбопытный. И брошку я, между прочим, честно нашел. В четверг под пианино видел, да сказать позабыл.

Быть бы скандалу. Но тут Марья Александровна, женщина глубокого практического ума, задумчиво поглядела на него и молвила:

— А про имение-то, Петр Игнатьич... это вы или все-таки он?

И мы — засмеялись. Все. Даже заплаканная Лелечка. Потому как одно дело — верить в духа, а совсем другое — сознаться, что полтора часа впятером слушали, как взрослый мужчина в дорогих сапогах врет нам из-под стола. И слушали, заметьте, с удовольствием.

С тех пор мы к Зинаиде Петровне ходим не в вист. Мы ходим к Пафнутию.

Он, хоть и на трех ногах, а разговорчивее всех наших мужей, вместе взятых. И воротник у него, по крайней мере, чистый.

Вот говорят: электрический счетчик в коридоре — это, гражданин, справедливость и полный тебе порядок. Кто сколько нажег, тот столько и плати, все по науке, все по совести. Врут, братцы мои.

Я через этот счетчик целый коридор на ноги поднял, восемь семейств по лампочкам пересчитал, честь свою при всем народе отстоял — а после сам же под этой честью и сгорел. Дотла. Вместе с грелкой. Но об этом после.

Дело было так. Живем мы, восемь семейств, в одной квартире, а счетчик на всех — один. Висит в коридоре над Пелагеиным сундуком, тикает себе и тикает. И каждый месяц приходит бумага. А в бумаге — сумма. Общая. И вот эту общую сумму мы делим.

Как делим? А поровну. Восемь семейств — восемь долей. По рубль двадцать с носа, к примеру. И все довольны.

То есть это раньше все были довольны. Пока я, дурак, не задумался.

А задумался я, между прочим, справедливо. Сижу как-то вечером, гляжу на свою лампочку — а она у меня слабенькая, двадцать пять свечей, экономная, я под ней и газету-то через силу читаю, глаза ломаю ради общего блага. А напротив живет гражданин Свищев, механик. И у него, извиняюсь, люстра. В три рожка. И горит она у него до полночи, потому как Свищев, видите ли, культурный, он на ночь книжки читает. Толстые.

И вот сижу я и считаю. Я — двадцать пять свечей. Свищев — три рожка по сто. Триста, значит. А платим — поровну. Это где ж, братцы мои, тут справедливость? Это я, выходит, свищевскую культуру из своего кармана освещаю?

Не стерпела душа.

Выхожу я в коридор и говорю громко, на весь коридор:

— Граждане. Дальше так жить нельзя.

Вышли. Стоят. Пелагея в папильотках, Свищев недочитанный, дед Кузьмин с примусом в обнимку — он его починял. Стоят и смотрят.

— Предлагаю, — говорю, — считать по лампочкам. По-научному. У кого сколько свечей горит — тот столько и платит. Кто ярче светит — тот, стало быть, богаче, тот пущай и раскошелится. А кто в потемках сидит, как я, тому и скидка.

Тут началось.

Свищев, конечно, побагровел, кричит, что это притеснение культуры и что он в темноте жить не нанимался. Пелагея — наоборот, за меня, потому как у нее лампочка еще слабее моей, пятнадцать свечей, она под ней вслепую щи варит. Дед Кузьмин сказал только: «Считать так считать» — и ушел к примусу. А молодой Веревкин, тот, что на гармони, спросил только, считается ли утюг. Про утюг я тогда, дурак, отмахнулся. Запомните этот утюг, братцы. Он еще выстрелит.

Одним словом — постановили. Считать по лампочкам. И меня же, как зачинщика, выбрали главным счетчиком. Иди, дескать, Тихон Палыч, раз ты умный, вот и обходи всех с бумажкой, переписывай, у кого чего горит.

И пошел я по квартире с карандашом. Ходил три вечера. Веду учет. У Свищева — триста свечей, богач, пиши в первую графу. У Пелагеи — пятнадцать, беднота, ей полтинник за глаза. Дед Кузьмин — сорок. Сам себе я вывел двадцать пять и вывел с гордостью, аж карандаш подточил на радостях.

Сложил я все, поделил по науке — и вышло красиво. Свищев платит рубль восемьдесят, а я — тридцать восемь копеек. Тридцать восемь! Я эту цифру три раза переписал, до того она была мне мила.

Повесил я свою ведомость на стенку, рядом со счетчиком. Все ходят, читают, кто ругается, кто хвалит. А я хожу гоголем. Я теперь не жилец, я — комиссия. Меня в коридоре за руку здороваются.

И вот тут-то, братцы мои, все и лопнуло.

Пришел в конце месяца из домоуправления человек. Сверять. С прибором. Пломбы, говорит, проверить да расход снять. Ходит по комнатам, глядит на приборчик. И вдруг у моей двери — стоп. Стрелка на приборе у него как заскачет.

— А что это, — говорит, — у вас, гражданин, из-под кровати провод?

И тянет. И вытягивает. И на конце того провода — грелка. Электрическая. Аглицкая, между прочим, за шесть рублей, тещин подарок. А супруга моя, Марья Степановна, ее, оказывается, к ногам круглые сутки прикладывает, потому как у нее, видите ли, ноги мерзнут. И зимой, и летом. И жрет эта грелка, как выяснилось по прибору, поболе всей свищевской люстры. Только в ведомости у меня она не значилась. Потому как не лампочка. Свету не дает. Одно тепло. А тепло я считать забыл.

Тишина стала в коридоре. Гулкая.

Потом Свищев тихо так, вкрадчиво:

— А по какой же графе, Тихон Палыч, грелочку писать будем? По лампочкам? Или, может, по совести?

И весь коридор — восемь семейств — на меня. Молча. Как на счетчик, который сам себя обсчитал.

Так что теперь платим мы, братцы мои, опять поровну. По рубль двадцать. Как при царе Горохе. Свищев читает свои книжки, Пелагея варит вслепую щи, а я под своей экономной лампочкой в двадцать пять свечей грею жене ноги. Молча. И ведомость свою я снял со стенки. Сам. Резким, надо сказать, движением.

Потому как справедливость, гражданин, — она штука хорошая. Пока не заведешь под кроватью грелку.

127 лет. Ровно столько минуло с того дня, когда в тихом пригороде Чикаго родился мальчик, который потом выдумает целого себя — заново, с нуля, назло собственной биографии.

Его отец был врачом и застрелился, когда Эрнесту было двадцать девять; сам Эрнест, спустя годы, поступит так же — и между этими двумя выстрелами уместится вся его жизнь: четыре жены, три войны, два авиакрушения, одна Нобелевская премия и один миф, который он строил тщательнее, чем любой роман.

Начнём с вранья.

В 1918 году восемнадцатилетний Хемингуэй отправился в Италию — не солдатом, а водителем санитарной машины Красного Креста. Раздавал шоколад и сигареты бойцам на передовой. Именно за этим занятием его накрыло миномётным снарядом: осколки — их потом насчитают больше двухсот — изрешетили ноги. Он выжил, дотащил раненого итальянца до укрытия, получил медаль «За воинскую доблесть» — и тут же начал рассказывать журналистам, что шёл в атаку с пулемётом в руках. Передовая, штурм, героизм. Ничего этого не было. Была тьма, боль и звон в ушах, который не проходил месяцами.

Абсурд в том, что этот эпизод — вымышленный подвиг двадцатилетнего вруна — стал фундаментом романа «Прощай, оружие!» (1929), одной из главных книг о войне двадцатого века. Хемингуэй понял простую вещь раньше своих коллег: правда и достоверность — не одно и то же.

Kansas City Star научил его писать короче.

Газета, куда он устроился в семнадцать лет, выдавала новичкам методичку из ста двенадцати пунктов. Пункт первый — короткие предложения. Пункт второй — короткие абзацы. Никаких прилагательных, если можно обойтись без них. Хемингуэй следовал этому правилу до конца жизни — и превратил рекомендацию провинциальной редакции в литературный метод, который потом назовут «принципом айсберга»: семь восьмых смысла должны оставаться под водой, невидимыми, но ощутимыми каждой клеткой текста.

Работает ли это? Спросите у Реймонда Карвера. У Кормака Маккарти. У половины американской прозы двадцатого века — они все так или иначе выросли из этого айсберга.

Вот что не вписывается в образ грубого мачо с ружьём и стаканом виски: тридцать девять — по некоторым подсчётам, сорок семь — вариантов финала «Прощай, оружие!», которые он переписывал, кажется, до полного изнеможения, добиваясь единственно верной интонации на последней странице. Легенда рисует человека, который рубил фразы одним ударом топора; архивы показывают дотошного ремесленника, который мог неделю биться над абзацем.

«Старика и море» (1952) он написал за восемь недель. Восемь. После десятилетия, когда критики уже похоронили его как писателя — устал, мол, спился, исписался. Повесть про кубинского рыбака и марлина принесла Пулитцеровскую премию, а через два года — Нобелевскую. В официальной формулировке комитета — «за мастерство повествовательного искусства». Сам Хемингуэй на церемонию не поехал: боялся самолётов после двух подряд авиакатастроф в Африке в 1954-м, из которых он вышел живым, но переломанным — и с удовольствием прочитал собственные некрологи в газетах, поспешивших его похоронить.

Гражданскую войну в Испании он освещал как журналист, а вернулся с романом «По ком звонит колокол» (1940) — и с твёрдым убеждением, что фашизм нужно ненавидеть конкретно, а не абстрактно. Партизан Роберт Джордан взрывает мост три дня — и успевает за это время влюбиться, отчаяться и умереть так, что читатель полтора года потом не может забыть последнюю страницу.

Жён было четыре. Хэдли, Полин, Марта, Мэри — каждая следующая появлялась ещё до того, как заканчивалась предыдущая. Марта Геллхорн, кстати, сама была военным корреспондентом получше него — высадилась в Нормандии, пока муж дулся в лондонском отеле. Единственная из четырёх, кто его бросил, а не наоборот.

К концу жизни голова у него работала уже не так, как раньше — сотрясения, алкоголь, электрошоковая терапия в клинике Майо, которая, по его собственным словам, стёрла память подчистую вместе с депрессией. Ремесло, построенное на точности каждого слова, требовало ясности; ясность уходила. Второго июля 1961 года, в Кетчуме, штат Айдахо, всё закончилось выстрелом — тем самым, семейным, отцовским, который он однажды уже пережил чужим.

Что осталось? Стиль, который научил целую литературу молчать там, где раньше принято было объяснять. Диалог, в котором персонажи не договаривают половину — и читатель домысливает больше, чем автор написал прямо. Мужество как тема, которая интереснее не тогда, когда герой ничего не боится, а тогда, когда боится — и всё равно делает.

Миф о суровом мужчине с ружьём и пишущей машинкой он придумал сам, старательно, по кирпичику — как хороший редактор строит текст. Правда получилась куда интереснее вымысла: испуганный, дотошный, ранимый человек, который тридцать девять раз переписывал финал, лишь бы никто не заметил, как дрожит рука. 127 лет спустя дрожь всё ещё слышна — если читать внимательно.

Обломов лежит на диване. Халат, пыль на подоконнике, кофе остывает нетронутым. Заходит Штольц и говорит: слушай, у меня знакомый директор завода, ему для расширения нужен сайт, CRM, что-то с автоматизацией — сведи меня с ним. Обломов вздыхает, переворачивается на другой бок и засыпает дальше. Занавес.

Стоп.

Вот и вся разница между Обломовым и человеком, который дочитает эту статью до конца. Один проспал деньги. Другой их получил, просто не встав с дивана в переносном смысле — то есть сделав ровно один звонок.

Я вообще подозреваю, что вся мировая литература держится на посредниках. Вспомните литературных агентов девятнадцатого века — тех самых людей, что сводили издателя с автором и брали за это свой законный процент. Диккенс печатался выпусками не потому, что так лучше читалось, а потому что кто-то умный придумал схему и получил с неё комиссию. Бальзак вечно был в долгах именно потому, что не умел выстраивать такие цепочки — вот вам и «Утраченные иллюзии», написанные с натуры. Достоевский судорожно подписывал контракты со Стелловским на кабальных условиях просто потому, что рядом не оказалось человека знающего, кому и за сколько можно порекомендовать писателя. Посредничество — древняя и почтенная профессия. Просто раньше её обслуживали люди во фраках, а теперь — форма на сайте.

Кстати, о посредниках нечистых на руку. Чичиков, если помните, скупал мёртвые души — фиктивных крестьян, существующих только на бумаге, чтобы обмануть систему. Схема, о которой я говорю, устроена ровно наоборот: вы приводите живую душу. Реального заказчика с реальным бюджетом, которому действительно нужен сайт, приложение или что-то на базе искусственного интеллекта. Никакого подлога. Гоголь бы оценил иронию — а заодно позавидовал, потому что Чичиков за свою афёру в итоге не получил ничего, кроме бегства из города N, а вы получаете деньги совершенно легально.

Теперь к цифрам, раз уж мы не в жанре чистой лирики.

Есть реферальная программа: приведёшь компанию, которой нужны IT-услуги, — получаешь 10% от суммы контракта. Просто за рекомендацию. Не нужно программировать, вести переговоры, составлять техническое задание — только назвать имя и контакты. Контракт на 200 000 рублей — вам 20 000. Контракт на миллион — сто тысяч без единой строчки кода. А контракты здесь бывают разные: от скромных 100 000 рублей за небольшой проект до 7 и более миллионов, если компания крупная и задача масштабная. Чем солиднее клиент, которого вы приводите, тем солиднее чек, который приходит вам.

Механика до неприличия простая. Отвечаете на пару вопросов, чтобы рассчитали примерное вознаграждение. Заполняете короткую заявку о компании, которую рекомендуете — чем она занимается, что ей может понадобиться. Дальше сделку доводят до заключения без вашего участия, а когда контракт закрыт, вам приходят деньги. Подробности и сама форма — здесь: https://маркетпульт.рф/refer.

Кто я такой, чтобы утверждать, что это работает у всех и всегда? Никто. Скромный эссеист с клавиатурой. Но логика простая: у большинства из нас в записной книжке телефона найдётся хотя бы один знакомый предприниматель, один родственник с бизнесом, один сосед по даче, который третий год жалуется, что у его компании до сих пор нет нормального сайта. Раньше это был просто повод для разговора за чаем. Теперь это повод для звонка.

Печорин, помните, был человеком лишним именно потому, что вечно упускал всё стоящее из скепсиса и скуки — ему было лень даже за собственным счастьем как следует побегать, не то что за чужими деньгами. Раневская из «Вишнёвого сада» до последнего не могла заставить себя продать имение, хотя ей прямым текстом объясняли, как заработать на этом состоянии — и в итоге потеряла всё просто потому, что не хотела шевелиться. Не будьте Раневской. Вишнёвый сад ваших контактов может приносить проценты, а не просто цвести и осыпаться без всякой пользы.

Всё.

Теперь о второй стороне медали — на случай, если вам самим или вашим знакомым нужна не рекомендация, а готовое решение. Здесь работает команда с опытом больше двадцати лет: делают сайты и веб-сервисы, CRM и ERP-системы, административные панели, Telegram-ботов и мини-приложения, AI-ассистентов и чат-ботов на базе больших языковых моделей, мобильные приложения под iOS и Android, интеграции с 1С, AmoCRM и маркетплейсами, парсеры, автоматизацию рутины, решения для финтеха вроде платежей и подписок, и вообще всё, что касается серверной части и инфраструктуры. Полный цикл — от идеи до запуска. Если вашему знакомому директору завода нужен не только человек, который его порекомендует, но и команда, которая всё сделает, — вот она: https://маркетпульт.рф/services.

И вот тут, честно говоря, схема окончательно замыкается в кольцо, достойное хорошего сюжета: вы рекомендуете компанию, компании делают продукт, продукт делает компанию довольной, довольная компания рассказывает о вас другим. Литературный агент прошлого века мог только мечтать о такой прозрачной цепочке — у него хотя бы половина гонораров терялась где-то между издателем и почтой.

Я не обещаю вам, что это перевернёт вашу жизнь так же, как перевернула её встреча Раскольникова со старухой-процентщицей — по счастью, здесь всё гораздо мягче, никто никого не убивает, только зарабатывает. Я обещаю только одно: если у вас есть контакт человека, которому реально нужна автоматизация, сайт или что-то с искусственным интеллектом, то молчание об этом — единственная ошибка, которую вы совершаете зря. Обломов проспал всю жизнь и остался Обломовым. У вас есть возможность просто набрать номер.

Диван подождёт. А контакт, может, и нет.

Работаю экскурсоводом в Черногории, в Будве, восьмой год, сама родом из Тюмени, перебралась после университета — так и осталась. Вожу группы в Старый город, в Цетинье, на Скадарское озеро.

Летом, в разгар сезона, набралась группа из пятнадцати человек — сборная, кто откуда: питерские, пара из Новосибирска, семья из Минска. Ехали в горную деревушку Негуши смотреть, как прошутто вялят, ну и на местного ослика поглазеть — там у одного фермера есть Марко, знаменитость местная, все туристы с ним фотографируются.

Автобус наш маленький, «Мерседес» какой-то древний, серпантин узкий, справа скала, слева пропасть — красота, конечно, но нервы щекочет. Едем, все нормально, вдруг фермер по телефону мне звонит взволнованный: «Марко сбежал! Калитку кто-то не закрыл, ушел в сторону дороги!»

Ну, думаю, приплыли. Группа уже настроилась на ослика фотографироваться, а он гуляет где-то по горной дороге сам по себе.

Едем дальше — и точно, метров через пятьсот стоит наш Марко посреди серпантина, как хозяин положения, жует какие-то кусты и не думает уступать дорогу. Автобус встал. Водитель сигналит — бесполезно, ослу пофиг. Туристы в восторге, конечно, все телефоны достали, снимают через окна.

Минут пятнадцать стояли. Или двадцать — кто считал. Фермер прибежал пешком, весь красный, с веревкой, ослика еле уговорил сдвинуться, тот упирался, будто именно тут ему медитировать удобнее всего.

Наконец доехали. Фермер, чтобы загладить неловкость, устроил нам дегустацию бесплатную — прошутто, сыр, ракия домашняя, на которую питерские налегли так, что обратно в автобус их заводили под руки. А Марко, виновник торжества, стоял в загоне довольный, как будто это он все подстроил специально — ради лишней миски овса, не иначе.

С тех пор, когда планирую маршрут в Негуши, звоню фермеру заранее и первым делом спрашиваю не про погоду, а про то, заперта ли калитка. Он смеется каждый раз: «Марко привет передает, говорит — заходите, дорога все равно моя».

Сторож Геннадий обходил зоомагазин по ночам — свет, замки, кормушки. Работа не бей лежачего, разве что попугай ара бесится в темноте, орет дурниной.

Хозяин птицы, Виталий Семенович, заходил каждый вечер после закрытия — кормил ее с руки, разговаривал, как с человеком. Дядька одинокий, попугай — вся его родня.

Три недели назад Виталий Семеныч умер. Инфаркт. Тихо, во сне.

Забрать птицу было некому — так и осталась в магазине, ждет покупателя подороже.

Вчера, обходя ряды в два часа ночи, Геннадий услышал из угла знакомое покашливание. Смешок, будто кто-то давится чаем. Точь-в-точь голос старика.

Подошел. Клетка пуста. Дверца заперта снаружи.

Писатель. Конец XIX века. Написал роман. В нем критика власти. Косвенная, но резкая. Революционные идеи (осторожно, явно). Мораль, не соответствующая идеологии.\n\nЦензура запретила. Печатные станки уничтожили. Рукопись спасена семьей. В сундуке передавалась из поколения в поколение. Никогда не публиковалась.\n\n130 лет молчания.\n\nПотом советская власть. Ее не интересовали старые запреты. Но новые табу возникли. Роман мог быть "слишком критичен к революции" или "слишком монархичен". Рисковать невозможно. Рукопись оставалась спрятана.\n\nПотом современная Россия. Издатели несколько раз начинали проект переиздания. Всегда находился кто-нибудь, считавший это "неуместным". Отступали.\n\nВ этом году (2026) вышло решение: выпустить полный неотредактированный текст. Издательство провело филологическую экспертизу. Сравнило с архивным оригиналом. Совпадает.\n\n"Роман, о котором забыли" вот новое название. Люди действительно забыли. Он никогда не был прочитан. Никогда не влиял на русскую литературу. Потому что был спрятан.\n\nПервый тираж 5000 экземпляров. За неделю проданы. Люди ищут в нем что? Контрреволюцию? Монархизм? Просто хорошую прозу? Все вышеперечисленное.\n\nКритики спорят. Какая эпоха сейчас для таких книг? Почему люди захотели прочитать то, что запрещали?

Вот говорят: золотой зуб — это, гражданин, красота и полное тебе богатство во рту. Раскрыл рот — и сияешь, будто у тебя там не зуб, а целый Госбанк. Врут, братцы мои. Я через один золотой зуб в богачи вышел, обратно в бедняки съехал, с соседом рассорился и жене неделю неправду в глаза говорил. А зуб-то был, между нами, не совсем золотой. То есть золотой. Но об этом после.

Началось с того, что заныл у меня сзади коренной. Ныл он подло, с оттяжкой — то отпустит, то как вопьется; будто кто в челюсти шило проворачивает да еще и покуривает при этом, не торопится. Ну, пошел я в поликлинику, седьмой номер, что на углу.

Сижу.

Сижу, значит, в очереди, а рядом гражданин в шарфе, весь белый, стонет. Я на него посмотрел — и мне полегчало. Чужая мука, она, братцы, лучше всякого порошка.

Вызвали. Врачиха, женщина строгая, в очках, повертела мне во рту крючком, поцокала и говорит: зуб, гражданин, спасать поздно, а на месте его поставим вам коронку. Металлическую. Три рубля с копейками.

Три так три. Металл — оно надежно.

Оттяпали мне корень — тут я, врать не стану, немного покричал, но культурно, — сняли мерку, велели прийти через неделю к технику. Пришел. Техник, молодой такой, лохматый, порылся в коробочке, чего-то там пошептал сам с собой, надел мне коронку, пристукнул — сидит как влитая. «Готово, — говорит, — носите на здоровье».

Вышел я на улицу. И тут солнышко из-за трамвая — как блеснет мне в рот! Я в витрину глянул, рот раскрыл пошире. Батюшки. Горит. Желтым горит, как у нэпмана. Я, конечно, понимаю — металл, он всякий блестит. Но чтоб так по-богатому...

Домой я шел уже другим человеком.

В коридоре нашей квартиры (нас там девять семейств, и все друг про дружку все знают наперед) первым мне попался сосед Пал Палыч, счетовод. Человек он был ко мне до того дня прохладный — считал меня, извиняюсь, за мелочь. А тут я ему возьми да и улыбнись во весь рот. Широко. От души.

Пал Палыч так и застыл с чайником.

— Это чего это у вас, — спрашивает, — там сверкает?

— А это, — говорю небрежно, будто о погоде, — золото, Пал Палыч. Коронка. Зубная.

Соврал я не нарочно. Оно само сорвалось, братцы, — язык мой поперед ума выскочил. Уж больно оно красиво звучало: золото. Куда красивей, чем «металл за три рубля с копейками».

И тут, братцы мои, началась у меня новая жизнь.

Пал Палыч меня стал за руку здороваться и величать по имени-отчеству. Соседка с третьей комнаты, Марья Игнатьевна, что раньше на кухне мою кастрюлю с примуса сдвигала без спросу, — теперь свою двигает, а мне место уступает. За столом стали спрашивать моего мнения насчет международного положения. А я и рад — сижу, зубом посверкиваю да рассуждаю, будто профессор.

Жена, правда, косилась. «Откуда, — шепчет ночью, — у тебя, Вася, на золото деньги? Три рубля брал, а вернулся с прииском». Я ей: молчи, женщина, живи культурно. Она замолчала. Но косилась.

А через день подходит ко мне Пал Палыч, мнется и говорит:

— Василий Никанорыч, я к вам, как к человеку состоятельному. Одолжите до получки червонец. Диван прикупить.

Вот тут, братцы, у меня под ребрами и екнуло. Червонца у меня отродясь целиком не водилось. Но отступать — как? Богач я или не богач? Полез я в тумбочку, наскреб, у жены из чулка добавил — дал. С улыбкой золотой дал, а внутри все дрожит.

И вот сижу я вечером счастливый и нищий разом, и стук в дверь. Мальчишка из поликлиники, посыльный.

— Вы, — говорит, — коронку намедни ставили? У техника нашего, у Сени, вышла ошибочка. Он вам по запарке чужую коронку надел. Заказную. Профессору одному из консерватории делали, из настоящего золота. А ваша, стальная, вот она, в коробочке лежит скучает. Велено обменять.

Тишина в комнате настала. Такая, что слышно, как у соседа за стенкой примус вздыхает.

Повели меня наутро обратно. Сеня, красный весь, коронку мою золотую вывинтил — жалко, аж в глазах защипало, — и вкрутил стальную. Серенькую. Честную. За три рубля с копейками.

Вышел я на улицу — а солнце в рот светит, и не горит ничего. Не горит, братцы. Тускло.

Дома Пал Палыч меня в коридоре встретил, поглядел на мой рот пристально, чайником загремел и — мимо. Не поздоровался. И «Никанорыча» с той поры от него я больше не слыхал. А червонец, между прочим, он мне вернул только к весне. Да и то не весь.

Вот и вся история. Ходил я неделю в богачах — а разбогател ровно на один солнечный блик да на одну соседскую улыбку. И то и другое, оказалось, казенное. Профессорское.

Зато зуб теперь не болит. Стальной. Надежный. Только не блестит.

А и не надо. Наблестелся.

Вот говорят: прогресс, гражданин, — это когда за тебя все машина делает. Ты лежи да поплевывай, а обед тебе привезет железный ящик на колесиках, сам-сам, без человека. Врут, братцы мои. Я через один такой ящик полдвора на ноги поднял, полдня под дождем проскакал и в конце концов сам же перед всеми в дураках вышел. Из-за чужого, между прочим, борща.

А началось с того, что я в окно глянул.

Дождь. Мелкий такой, противный, не дождь — а морось, будто небо чихает и никак не прочихается. И вот по нашему двору, между луж, ползет по асфальту эта штука. Белая, с крышкой, на шести колесиках, флажок сверху торчит, а на боку огонек моргает. Ползет себе тихонько, будто гусь на паперть. И, главное, — одна. Никого при ней. Ни курьера, ни человека, ни живой, извиняюсь, души.

Я, надо сказать, про эти тележки слыхал. Внук объяснял: это, дед, робот-доставщик, он еду возит, сам дорогу знает, ты его не трогай. Не трогай. Хорошо ему говорить — не трогай. А как не тронуть, ежели живое существо под дождем мокнет?

То есть не живое. Но все равно жалко.

Спустился я во двор. В тапках, между прочим, что тоже потом в протокол войдет. Подхожу. Стоит моя тележка у бордюрчика — заехать не может, колесики маленькие, буксует. Тычется, отъедет, опять тычется. Ну чисто теленок, который вымя ищет и никак. И огонечек у ней уже не зеленый, а желтенький. Занервничала, стало быть.

— Ты чего, — говорю, — сирота? Застряла?

Она молчит. Оно и понятно — железка.

Взял я ее, значит, под бока — тяжеленькая, зараза, кило пятнадцать — да и перенес через бордюр. Аккуратно так, как дите. И зонт над ней держу. Свой зонт. Личный. Чтоб, значит, продукты внутри не отсырели.

И тут двор наш проснулся.

Первой Клавдия Петровна с пятого выглянула. Потом Генка-сантехник. Потом еще какие-то из третьего подъезда, которых я и в лицо не знаю, — они все больше в телефоне живут. И все, братцы мои, снимают. На телефоны. Стоят под козырьком, сухие, культурные, и меня, дурака мокрого, снимают, будто я в цирке.

— Гляньте, — кричит Клавдия, — дед робота приручил!

Приручил. Мне это слово, признаться, в самое сердце попало. Приятно. Я и приосанился. Веду, стало быть, тележку через двор, зонт над ней, как швейцар над барыней, и объясняю народу культурно:

— Она, — говорю, — заблудилась. От коллектива отбилась. Я ее до дому доведу.

До какого дому — я и сам не знал. Но вел уверенно. Достоинство надо соблюдать.

Вел я ее, значит, вокруг клумбы, потом мимо помойки, потом опять к клумбе — я думал, ей так короче. Народ за мной валит. Уже человек десять. Кто-то в чат наш, домовой, картинку скинул: «Наш пенсионер спасает робота от дождя». И под ней — сердечки, сердечки. Двадцать штук. Тридцать. Я в чате отродясь больше двух лайков не получал, а тут — тридцать. Я себя прямо героем почуял. Гагариным.

И вот на самой, значит, вершине моей славы — крышка у тележки как щелкнет. Откинулась. А оттуда — голос. Женский, но железный, откуда-то из середины:

— Уважаемый пользователь. Отойдите от устройства. Вы препятствуете доставке.

Я аж зонт выронил.

— Это я-то препятствую? — говорю. — Я тебя, милая, от дождя спасаю! Я тебя на руках нес!

— Ваши действия зафиксированы, — отвечает голос, — заказ задержан на сорок одну минуту.

Тишина во дворе. Только морось шуршит.

И тут сверху, с четвертого, высовывается Тамара из двенадцатой квартиры и орет на весь двор — не в чат, а живьем, по-старому:

— Да это ж мой борщ! Я его в час дня заказала! Он у меня остыть должен был еще сорок минут назад! Ты чего ж, старый, мой обед по двору катаешь?!

Оказалось, братцы мои, тележка эта вовсе не сирота. И не заблудилась. Она к Тамаре в подъезд ехала — прямо, по прямой, тут ходу три минуты. А я ее вокруг клумбы, да мимо помойки, да опять к клумбе — сорок одну минуту, значит, культурно выгуливал. С зонтом.

Борщ Тамара забрала холодный. И сорок рублей ей за опоздание вернули — это, говорят, робот сам, из своей железной совести. Единственный, кто в этой истории по совести поступил.

А я тридцать сердечек в чате получил. Их у меня, между прочим, никто обратно не отобрал. Так что ежели по бухгалтерии считать — я в прибыли. Тридцать сердечек за одну холодную кастрюлю борща.

Выгодно вышло, братцы. Только Тамара со мной с тех пор не здоровается. Ну да борщ — дело наживное. А слава — она, известно, редко и ненадолго.

Умер человек. Обычное дело, скажете вы, — все когда-нибудь. Но этот конкретный покойник за без малого два столетия успел подарить английскому языку идиому про альбатроса на шее, фразу «вода, вода, кругом вода, но ни капли для питья» и — вот это по-настоящему смешно — оправдание для всех, кто не дописал курсовую. Зовут его Сэмюэл Тейлор Кольридж. Умер 25 июля 1834 года. И да, спустя 192 года мы всё ещё разбираем завалы, которые он оставил.

Начнём с байки, которую он сам придумал — или не придумал, тут наука до сих пор грызётся. 1797 год. Кольридж, измотанный болезнью, принимает опиумную настойку — тогда это была не наркомания, а просто аптечная микстура, лауданум продавался свободно, как сейчас парацетамол. Засыпает над книгой про хана Хубилая. И во сне видит целую поэму. Не наброски — готовый текст, строка за строкой, будто кто-то диктует. Просыпается. Хватает перо. Пишет как одержимый.

И тут стучат в дверь.

Пришёл, как писал сам Кольридж, «человек из Порлока» — по делу, по какому-то скучному хозяйственному вопросу, продержал поэта час. Час! Когда Кольридж вернулся к столу, видение испарилось без следа. Осталось 54 строки «Кубла Хана» — обрывок, фрагмент, огрызок гениальности. Дальше — тишина. Поэма так и не была дописана. Никогда.

Красивая история, правда? Слишком красивая. Историки литературы давно подозревают: никакого гостя из Порлока не было вовсе, а если и был, то Кольридж просто-напросто не смог вытянуть текст дальше — опиум щедро дарит видения, но не дописывает за тебя черновики. Сам же автор был мастером откладывать дела и находить благородные оправдания; современники прямо называли его гением недописанного. И вот парадокс: именно этот фрагмент, этот обрубок текста про «купол наслаждения» и «священную реку Альф», стал одной из самых цитируемых поэм на английском языке. Незаконченность оказалась удачнее завершённости. Такое вообще бывает нечасто.

С «Сказанием о старом мореходе» история другая, зато не менее дикая. Матрос убивает альбатроса — просто так, от скуки, без причины, — и корабль после этого проклят. Труп птицы вешают убийце на шею вместо креста, экипаж вымирает от жажды посреди океана воды, а призрачные Смерть и Жизнь-в-Смерти играют в кости за души моряков. Готика, мистика, натуральный ужастик за полвека до Эдгара По, который, к слову, у Кольриджа многому научился, и это не домыслы, а прямое признанное влияние.

Отсюда, собственно, и та фраза про альбатроса на шее. Сегодня так говорят про любой тяжкий груз — ипотеку, токсичные отношения, начальника. А придумал это в 1798 году слевка обкуренный поэт из Сомерсета, писавший о проклятом моряке. Живёт себе идиома, гуляет по редакционным статьям, никто и не вспоминает автора.

Тут стоит остановиться и сказать прямо: Кольридж был катастрофой как человек. Долги преследовали его всю жизнь; жена терпела, друзья одалживали деньги без надежды на возврат; опиумная зависимость превратилась из аптечной привычки в полноценную беду, съевшую годы продуктивной работы. В своём главном труде по критике, «Biographia Literaria», он спокойно перепечатал целые куски немецкого философа Шеллинга без ссылок — и это не единичный случай, а системная практика. Заимствовал у мыслителей, не признаваясь. По современным меркам — плагиат чистой воды, скандал бы разгорелся мгновенно.

И всё же именно этот неудачник, должник и любитель чужих текстов подарил нам термин «suspension of disbelief» — «отказ от недоверия». То самое явление, благодаря которому вы верите, что Гарри Поттер летает на метле, а инопланетянин из фильма умеет разговаривать по-английски. Без этой формулировки вся современная теория литературы и кино объяснялась бы одно и то же явление на пальцах ещё пятьдесят лет.

Влияние тянется дальше, чем кажется. Iron Maiden записали тринадцатиминутную песню по мотивам «Старого морехода», альбом Powerslave 1984 года, и это не шутка ради шутки, а серьёзная попытка метал-музыкантов пересказать готическую поэму двухсотлетней давности целиком, строфа за строфой. Мэри Шелли, написавшая «Франкенштейна» в том же кругу поэтов у Женевского озера, прямо признавала: без готических образов Кольриджа её монстр вышел бы совсем другим.

Вопрос на самом деле простой. Зачем нам сегодня, спустя 192 года, копаться в делах опиумного должника, который бросил недописанной свою лучшую вещь? Затем, что литература вообще редко создаётся дисциплинированными людьми со стабильным доходом. Она создаётся теми, кто видит сон про хана Хубилая, не успевает его записать — и всё равно оставляет после себя текст, который переживёт и автора, и его кредиторов, и даже того самого гостя из Порлока, будь он неладен.

Последняя ирония в том, что мы даже не знаем, стоит ли жалеть о недописанном «Кубла Хане». Может, лучшая часть литературы — та, которую прервали вовремя.