Лента контента

Откройте для себя интересный контент о книгах и писательстве

Статья 16 нояб. 12:08

Суд над вымыслом: пять лет лагерей за выдуманный День открытых убийств

Суд над вымыслом: пять лет лагерей за выдуманный День открытых убийств

Радио в рассказе говорит ровным, чуть торжественным голосом. По многочисленным просьбам трудящихся десятое августа объявляется Днём открытых убийств. Каждый гражданин старше шестнадцати вправе убить любого другого гражданина. Без последствий. Приятного дня, товарищи.

Шутка? Вроде бы да. А автору за неё дали пять лет лагерей.

Юлий Маркович Даниэль родился в Москве 15 ноября 1925 года, так что сегодня, если считать по-честному, ему сто один. Сын писателя, мальчишка из интеллигентной семьи; в восемнадцать — уже армия и фронт, а в сорок четвёртом — тяжёлое ранение, после которого с военной карьерой пришлось проститься. Дальше всё вполне мирно. Педагогический институт, потом школа: русский язык и литературу он преподавал сначала в сельской школе Калужской области, затем в Москве. Переводил стихи поэтов из братских республик. Работа почтенная, скучноватая и, в общем, сытная.

Но у скромного переводчика была вторая жизнь. Под псевдонимом Николай Аржак его рассказы и повести уезжали за границу и возвращались оттуда книгами: «Говорит Москва», «Руки», «Искупление», «Человек из МИНАПа». Выходили по-русски, в начале шестидесятых, а в Москве о них знали разве что по слухам. Днём — чужие рифмы, подстрочники с армянского и украинского. Вечером — Армении никакой, зато есть День открытых убийств. Двойной агент собственной литературы.

«Говорит Москва» страшна не кровью. Крови там, если честно, не так уж много. Страшна будничность. Никто не бунтует, не пишет жалоб, не выходит на площадь; люди прикидывают. К кому зайти, чьё окно лучше закрыть, с кем давно пора свести счёты (а раз можно — почему бы и нет?). Запрет, оказывается, был тонкой плёнкой, и стоило его убрать, как под ней обнаружилось... ну, вы поняли. Даниэль не выдумывал чудовищ. Он взял самых обычных людей и просто снял с них ограничение, а дальше они справились сами.

«Руки» — вещь другой масти, суше и жёстче. Рассказ о палаче, о насилии, которое государство поручает конкретному человеку: приказ отдаёт одна голова, а исполняют руки, и руки, как выясняется, ничего не забывают. Автор не обличает героя и не оправдывает; он смотрит. Долго, не моргая. От такого взгляда читателю неуютнее, чем от любой проповеди.

Псевдонимы продержались недолго. КГБ вычислил обоих — Даниэля и его друга Андрея Синявского, который печатался на Западе как Абрам Терц. Арестовали их в сентябре 1965-го, в феврале 1966-го состоялся суд. Статья семидесятая: антисоветская агитация и пропаганда. Синявскому — семь лет, Даниэлю — пять, строгий режим. Приговор, если вдуматься, был написан раньше суда: ещё в январе «Известия» назвали обоих перевёртышами, а Шолохов с трибуны партийного съезда сокрушался уже о мягкости наказания (в двадцатые, мол, судили бы иначе, по революционному правосознанию). Приятно, когда классик так переживает за чужой срок.

Но самое любопытное происходило в зале. Обвинение держалось на простой подмене: слова героя приравняли к словам автора. Персонаж в рассказе говорит гадости о власти — значит, говорит писатель. Это уровень седьмого класса (там объясняют, чем автор отличается от героя), однако суд сделал вид, что не расслышал. А подсудимые не каялись. Совсем. Даниэль не признал вины и стоял на этом до конца; для политического процесса, где от тебя ждут покаянного письма и слезы в нужном месте, это было почти хулиганством.

Пять лет.

Дальше пошла цепная реакция. Ещё до суда, пятого декабря 1965 года, на Пушкинской площади собралась горстка людей с лозунгами о гласности суда и об уважении к Конституции; это принято считать началом открытого диссидентского движения. Писатели и учёные подписывали письма в защиту. Александр Гинзбург собрал материалы дела в «Белую книгу» — и сел сам. Жена Даниэля, Лариса Богораз, в августе 1968-го вышла на Красную площадь протестовать против ввода войск в Чехословакию и получила ссылку. Всё из-за рассказа, где радио объявляет выходной от закона.

Лагерь — Мордовия, Дубравлаг. Он писал жене письма; позже из них сложится книга с названием честным до неловкости: «Я всё сбиваюсь на литературу...». Стихи, наблюдения, быт, тоска — и сквозь них упрямая шутка. В 1970-м Даниэль вышел. Возвращение в Москву далось не сразу, какое-то время он жил в Калуге; потом вернулся к переводам, но подписывался уже «Ю. Петров». Привычка к псевдониму, как видно, привилась надёжно.

Он ушёл из жизни в декабре 1988-го. Успел застать гласность — ту самую, за которую двадцать с лишним лет назад выходили на площадь с самодельными лозунгами. Теперь слово печатали в газетах: без кавычек и без страха. Ирония тяжеловесная, зато настоящая.

Что осталось? Прецедент: впервые после Сталина писателей посадили за прозу, и впервые они отказались притворяться виноватыми. Остались тексты, гротеск, где абсурд подан тоном канцелярской сводки; если искать родню, она тянется от Замятина и Платонова куда-то в сторону Войновича и Сорокина. Остался сын, Александр Даниэль, историк, который всю жизнь занимался памятью о тех, кого судили за слова.

Есть и мысль, от которой не отделаться. Писателя судили за то, что его герои говорят чужими голосами. А в зале единственным, кто говорил своим, оказался он сам.

Статья 16 нояб. 11:38

Эксклюзив: как заработать 10% с чужих IT-контрактов, ничего не делая (почти)

Эксклюзив: как заработать 10% с чужих IT-контрактов, ничего не делая (почти)

Чичиков ездил по губернии и скупал мёртвые души. Предприятие хлопотное: кланяться помещикам, торговаться с Коробочкой, возить бумаги по палатам, делать значительное лицо перед чиновниками. И всё ради того, чтобы заложить людей, которых нет на свете. Я предлагаю обратное. Приводить души живые: с бюджетом, с задачей и с лёгкой паникой в глазах. И получать за это десять процентов.

Стоп. Не закрывайте вкладку: это не то, что вы подумали.

Схема, о которой пойдёт речь, стара как само посредничество. В XIX веке литературные агенты и «своднники» от книжного дела жили на проценты за то, что знакомили издателя с автором, а автора с деньгами. Бальзак описывал таких людей с едкой нежностью, Диккенс выводил их в романах, и никто из них, заметьте, не считал своё занятие постыдным. Посредничество вообще честное ремесло: вы знаете человека, которому что-то нужно, и знаете тех, кто умеет это сделать. Вы просто произносите вслух: «Господа, вам стоит познакомиться». Раньше за такую фразу полагался обед. Теперь полагается процент.

Перейдём к арифметике, она у меня простая, как у гимназиста. Вы рекомендуете компанию, которой нужны IT-услуги: сайт, автоматизация, приложение, решение на основе искусственного интеллекта. Компания заключает контракт, и вам платят 10% от его суммы. Контракт на 200 000 ₽ означает 20 000 ₽ вам. Контракты бывают от 100 000 ₽ и до семи миллионов с лишним, причём чем крупнее компания, тем внушительнее выплата. С семи миллионов десять процентов превращаются в 700 000 ₽. Пропишу словами, чтобы вы не решили, что я ошибся нулём: семьсот тысяч рублей. За рекомендацию.

Кто я такой, чтобы это утверждать? Никто. Но калькулятор у меня есть.

Как это устроено на практике, спрошу и сам же отвечу. Сначала вы отвечаете на несколько вопросов, чтобы рассчитать своё вознаграждение. Потом заполняете заявку: кого именно вы рекомендуете. И потом, внимание, получаете деньги после закрытия сделки. Никаких тайных обрядов, никакого хождения по палатам. Работа заказчика с исполнителем остаётся делом заказчика и исполнителя, ваше дело было сказать нужные слова в нужный момент. Я называю это пассивным доходом с поправкой на честность: полностью пассивным он не бывает, ведь рекомендацию кто-то должен сделать. Но согласитесь, это самый приятный вид активности из всех, мне известных.

Для кого всё это? Для тех, у кого есть записная книжка и память. Вы когда-нибудь слышали на дне рождения у приятеля жалобу, что «сайт разваливается», что «менеджеры тонут в таблицах», что «надо бы бота, да не знаем, с какого конца»? Вот это и есть месторождение. Вы слышали, а раньше просто кивали и накладывали салат. Теперь можно выслушать, кивнуть и открыть реферальную программу: https://маркетпульт.рф/refer. Там всё изложено без тумана, и пары минут хватит, чтобы понять, ваш ли это случай.

А теперь о тех, кто не открыл. Литература хранит их галерею с редким тщанием. Обломов лежал на диване и обдумывал, как бы встать, пока выгодное дело утекало к практичному Штольцу. Печорин скучал так вдохновенно, что скука стала его главным капиталом и, замечу, единственным. А Раневская с её вишнёвым садом! Ей ведь не раз и не два подсказывали: разбейте участки, сдайте дачникам, сделайте хоть что-нибудь. Она отвечала, что дачи и дачники — это так пошло. И сад ушёл с молотка под топор. Скепсис красив, но по счетам платит редко.

Не будьте Обломовым.

Теперь о том, ради чего заказчику вообще приводят к людям. Это команда с опытом больше двадцати лет, которая берёт задачу целиком: от первой мысли «а нельзя ли как-нибудь проще» до запуска. Сайты и веб-сервисы, CRM и ERP, админки, Telegram-боты и Mini Apps, AI-ассистенты и чат-боты на базе больших языковых моделей, мобильные приложения для iOS и Android, интеграции с 1С, AmoCRM и маркетплейсами, парсеры, автоматизация, платежи, подписки, проверка клиентов. Если у вашего знакомого есть задача, у этой команды, скорее всего, есть для неё решение. Подробности лежат здесь: https://маркетпульт.рф/services. Отправьте туда знакомого, если у него болит, или загляните сами, если болит у вас.

Я слышу возражение: «Но я же писатель, у меня возвышенное». Прекрасно. Достоевский тоже был писателем и всю жизнь бегал от кредиторов, закладывал вещи и писал романы наперегонки со сроками аванса. Не думаю, что ему повредил бы десятипроцентный бонус за пару удачных знакомств. Лучшие рукописи редко писались на сытый желудок, но и голодный не обязан быть правилом. Деньги не отнимают у слова таинственность. Они просто дают ему время, а время единственное, что писателю по-настоящему нужно.

Чичиков так и не понял главного: мёртвые души не растут в цене, а живые растут. Где-то среди ваших знакомых уже сидит человек, у которого дребезжит сайт, буксует учёт и не доходят руки до бота. Вы про него знаете. Вспомните сегодня, кто это. Откройте ссылку, заполните заявку, и пусть в вашей истории будет не немая сцена, а нормальная, хорошая, оплаченная развязка.

Приведи заказчика на IT-проект — получи 10%

10% от суммы контракта

Реферальная программа для разработки под задачу: приведи заказчика на IT-проект (сайт, CRM, Telegram-бот, AI-ассистент, мобильное приложение, интеграция, парсер, AI/ML) — и получи 10% от суммы контракта, когда сделка закроется. Команда с опытом коммерческой разработки более 20 лет.

Корректор, или Как я на свояковом юбилее ровно сидеть учился

Корректор, или Как я на свояковом юбилее ровно сидеть учился

Осанка у меня, братцы мои, всю жизнь была никакая. То есть спина-то имелась — не без спины человек. А вот осанка висела на мне, как пальто на одном гвозде: плечи вперед, голова в плечи, и весь я будто жду, что сверху хлопнут.

Жена так и звала. Запятой.

Тридцать лет я отсидел в бухгалтерии, над ведомостями, а над ведомостями, сами понимаете, прямых людей не бывает — там всякий к сорока годам в крючок завязан, в вопросительный знак.

И жил бы я этой запятой до конца дней, и горя бы не знал. Да подвернулся юбилей.

Свояку моему, Аркадию Львовичу, стукало шестьдесят. Гуляли в кафе «Старый дворик», с размахом: длинный стол, салаты горками, музыкант с кнопочной гармонью в углу — одним словом, собрание всей родни, какую я, признаться, года четыре в лицо не видал. А свояченица, Зоя Марковна, женщина наблюдательная и до чужих спин особенно злая, еще с порога мне: «Степаныч, ты чего это весь согнулся? Тебя будто жизнь придавила».

И так мне обидно сделалось.

Пришел домой, сел — согнутый, конечно, — и думаю: все. Хватит. Буду человеком видным.

Зять Костя, он у нас по технике мастер, тут же в телефоне поковырялся и объявляет: есть, говорит, папаша, такая штука — корректор осанки. Тыща триста девяносто. Нацепил под рубаху, сгорбился — он тебя дерг! — импульсом. Легонько. И ты, значит, рефлекторно спину-то и выпрямил.

Я заказал. Привезли на пункт в среду. Коробочка с ладонь, ремешки крест-накрест, и к телефону она привязана — через приложение. Костя все настроил, кнопку показал: вот, говорит, тут «проверка вибрации», это чтоб убедиться, что работает. Нажмешь — дернет.

Нацепил я эту сбрую под пиджак. И, братцы, — другой человек. Стою — струна. Чуть осунусь — она меня под лопатку тихонько: тык. Я и выпрямился. Умная, подлая, вещь.

В «Старый дворик» я вошел королем.

Сел по правую руку от юбиляра. Спина — доска. Зоя Марковна глянула — и смолчала, что для нее подвиг.

Ну, пошли тосты.

И тут началось.

Первый тост встаю — ровный. Сел. Потянулся к оливью — а она мне: тык! Я и дернулся вверх, будто меня шилом. Ложку выронил. Соседи поглядели — ничего, человек за салатом полез, с кем не бывает.

Второй тост. Наклонился к хрену — тык! Выпрямился. Третий — за селедочкой — тык! И что обидно: чем сильнее я к столу тянусь, тем чаще эта сбруя меня к потолку вздергивает. Сижу, как солдат на часах. Есть толком не могу — только нагнусь, меня выравнивает.

А родня-то, братцы, смотрит на меня по-новому.

Шурин Геннадий через стол: «Вон, Степаныч-то наш как держится! Молодцом! Это, брат, выправка». Тетя Валя свое: «Военная косточка». Я молчу. Молчу и прямею.

И тут сам Аркадий Львович, юбиляр, через весь стол мне кланяется: «Степаныч, открой секрет. Плаванье? Гимнастика? Я вон согнулся весь, а ты в наши годы — как на параде».

Вот оно. Вот она, минута, за которую я тыщу триста девяносто и отдал.

Я приосанился (само собой вышло — тык!) и говорю скромно, куда-то в сторону скатерти: «Дисциплина, Аркадий Львович. Над собой каждый божий день работа».

Зал загудел. Хлопали. Зоя Марковна смотрела на меня, будто впервые в жизни встретила. Поднялись пить за меня — за единственного, кто в этой родне спину держать не разучился.

А я сидел прямой, счастливый, и одного не понимал: отчего эта машинка нынче так разошлась. То раз в пять минут дергала — а тут чуть не через слово, и все как по команде, аккурат на каждый тост.

Понял я потом. Дома.

Внук мой, Ростик, шести лет, пока взрослые пили да речи говорили, сидел под столом с Костиным телефоном — мультики ему поставили, чтоб не ныл. А на телефоне-то приложение. А в приложении — кнопочка. «Проверка вибрации». Яркая, красивая. И он, пострел, ее весь вечер и жал. Нажмет — дед подскочит. Ему смешно. Еще нажмет — дед опять. Он там, под скатертью, от хохота давился, а я наверху в военную косточку выходил.

Так и не признался я никому.

Хожу теперь прямой. Корректор ношу не снимая — батарейку только меняю. Потому что, братцы, слава — она вещь тонкая: раз тебя родня в прямые записала, назад в запятую уже нельзя. Держи спину, Степаныч. Честно нажитой машинкой.

Камушки, или Как я целую зиму счастье по одному приклеивала

Камушки, или Как я целую зиму счастье по одному приклеивала

Творческой натурой я слыла всегда. Не вслух — вслух объявлять себя натурой неприлично, подумают, что воображаешь. А тихо, про себя, как держат в комоде отрез на платье, которое так и не сошьешь.

И вот через эту самую натуру я прошлой зимой на весь подъезд и прогремела. На одной картине за тысячу двести девяносто рублей.

Увидела я ее ночью. Днем бы, может, и устояла — днем человек рассудителен, днем он помнит про пенсию и про то, что крупа кончается. А ночью? Ночью женщина беззащитна. Лежу, листаю. Муж спит, отвернувшись к стене спиной, выражающей полное довольство жизнью. И тут она — «Лунная дорожка». Алмазная мозаика. Сорок на пятьдесят. На картинке женская рука с изящным пинцетом кладет блестящий камушек, а море на холсте так и переливается, будто внутри него зажгли лампочку.

Я нажала. Кнопка маленькая. А что из нее вышло потом — не на один подъезд.

Привезли через два дня. Коробка легонькая, а внутри — целое состояние: холст липкий, под пленкой, весь в мелких квадратиках с циферками; пакетики со стразами, по номерам; пинцет; и штучка с розовым воском, чтоб камушки подхватывать. Инструкция уверяла, что это «медитация и антистресс». Антистресс. Запомните это слово. Мы к нему еще вернемся.

Первый вечер был блажен.

Я села под лампу, расстелила, подхватила восочком первый камушек — номер двадцать три, «ультрамарин» — и приложила к квадратику. Он лег. Сел ровно, тихо, с достоинством, как интеллигентный жилец в новую квартиру. И во мне что-то такое мягко повернулось — не сердце, нет, сердце про такое не знает, а где-то повыше, под самым горлом. Будто мне снова сорок. Или даже меньше. Или вообще никогда не было никаких лет, а только вот этот синий камушек и лунная дорожка.

Муж глянул от телевизора.

— Чего это ты?

— Творю, — говорю.

Он подумал. Сказал: «А-а». И вернулся к своему футболу, где двадцать два человека тоже чего-то творили, только без всякого пинцета.

К концу недели мной была занята вся большая комната. Стразы разъехались по столу созвездиями; номера путались; «лазурь» подозрительно напоминала «небесную», а «серебро луны» в тусклом свете было не отличить от «перламутра будней» — я их про себя так назвала, камушки ведь требуют имен, иначе это просто песок.

И тут в дело вмешался Мурзик.

Кот у нас без фантазии, диванный, но тут в нем проснулся художник. Прыгнул на стол — и пакетик с номером семнадцать, «морская волна», главный мой цвет, самая середина дорожки, брызнул под сервант блестящим веером. Я на коленках. С фонариком. Два часа. Собрала сто сорок одну штуку. По инструкции их полагалось сто шестьдесят.

Девятнадцати не хватило.

Девятнадцати камушков, каждый с маковое зернышко, и без них в моем море зияла бы прореха, как выбитый зуб в приличной улыбке.

Я написала продавцу. Вежливо, но твердо — как пишут в инстанции люди, знающие свои права. «Недовложение, — написала, — девятнадцать единиц цвета „морская волна“». Мне ответила барышня по имени, кажется, не барышня, а машина, но с ласковым женским лицом на кружочке: «Нам очень жаль! Дошлем!»

И дослали. Через полторы недели. Весь пакетик, сто шестьдесят штук. Только цвет оказался не «морская волна», а «изумруд тропиков». Другой завод, другая партия, другая, видно, вообще жизнь.

К марту я картину домучила.

Всю, до последнего квадратика. И остался у меня один-единственный пустой квадрат — номер семнадцать, в самом сердце лунной дорожки. Потому что настоящих, тех первых, «морской волны», оставалось у меня восемнадцать, а дырок — девятнадцать. На один камушек меньше, чем нужно для полного счастья. Всегда, замечу, на один.

Класть туда «изумруд тропиков» я не стала. Это было бы вульгарно. Это было бы — как подать к парадному ужину чужую, с соседского стола, котлету.

Я отковыряла от старой броши, еще маминой, крохотный синий камушек. Приклеила. Он чуть темнее. Самую чуточку. Никто в мире не заметит.

Повесила над диваном. Позвала мужа.

— Красиво, — сказал он, не отрываясь от экрана. — Молодец.

И я поняла, что он даже не повернул головы. И что весь подъезд, которому я три месяца рассказывала про антистресс и ультрамарин, тоже не повернет. И что счастье мое было вовсе не в картине.

Оно было в тех тихих вечерах под лампой, когда камушек за камушком, не торопясь, по одному.

Поэтому в ту же ночь — опять ночью, днем бы одумалась — я заказала «Девятый вал». Семьдесят на девяносто. Три тысячи четыреста. «Повышенной сложности».

Мурзик, по-моему, уже предвкушает.

Ваши клиенты не зомби. Зомби — это ваши непрочитанные

0 ₽ — посмотреть, о чём вообще спрашивают ваши зомби

Восьмой день обороны. Дверь подпёрта шкафом, на стене палочки — по одной за каждый день, когда вы «ответите чуть позже». Они лезут в окна. Они хотят знать, сколько стоит, есть ли на четверг и работаете ли вы в субботу. Они пишут «Здравствуйте» и уходят к тем, кто ответил. А потом приходит кот. Барсик не уходит на обед, не берёт отпуск и не говорит «уточню и наберу вас». Отвечает сразу — на сайте, в Telegram, MAX и WhatsApp, и помнит, о чём вы с человеком говорили в прошлый вторник. Типовые вопросы и заявки забирает себе. Сложное честно отдаёт вам: диагнозов не ставит, цену вслепую не называет, за мастера не расписывается. Выбрать на витрине, скормить знания о своём деле, поставить код. Пять минут — и в осаде уже не вы.

Шутка 16 нояб. 13:08

Читатель, который начинает с конца

Читатель, который начинает с конца

Я читаю книги с конца. Открываю последнюю страницу, узнаю, кто умер и кто с кем остался, — и только потом спокойно сажусь за первую.

Детективы от этого не портятся. Портится тот, кто сидит рядом и это видит.

Жена ушла с книгой в другую комнату: с тем, кто знает финал, читать невыносимо. А я и наш с ней финал, кажется, давно подсмотрел — и все равно остался на этой странице.

Совет 16 нояб. 12:38

Входите в сцену позже: вырезаем первые абзацы

Входите в сцену позже: вырезаем первые абзацы

Откройте первую сцену главы и найдите, с какого момента она на самом деле начинается. Почти наверняка это не первая строка. Первые два-три абзаца обычно уходят на погоду, дорогу, пробуждение героя и перечисление мыслей. Вырежьте их и посмотрите, что изменилось. Чаще всего текст становится быстрее, а читатель внимательнее.

Правило простое: входите в сцену, когда конфликт уже начался или вот-вот начнется. Не объясняйте, как герой добрался до двери. Покажите дверь, которую он открывает.

Многие начинающие авторы пишут сцену так, будто разогреваются. Герой встает, умывается, думает о жизни, смотрит в окно, и только к третьему абзацу наконец что-то происходит. Черновику это простительно: он нужен самому автору, чтобы понять, куда идет история. Беда в том, что читатель получает этот разогрев как готовый текст.

Проверка занимает минут десять. Выделите первые три абзаца сцены и спросите себя: что изменилось бы в истории, если бы их не было? Если ответ «ничего», вырезайте. Если ответ «герой узнал, что его ждут», перенесите эту информацию в диалог или в действие, а не в описание. Описание здесь почти всегда лишнее, и вы это поймете, как только прочитаете текст вслух (или не поймете, и тогда будет интереснее).

Есть и обратный прием: входить в сцену с середины фразы. Вместо «Анна вошла в кабинет, где пахло пылью и старой бумагой» пишем «Анна уже стояла у стола, когда он наконец поднял глаза». Читатель попадает в середину разговора или действия и сам догадывается о предыстории. Это работает, потому что людям нравится собирать картину из кусочков.

Осторожнее с последствиями. Вырезанное не должно висеть в воздухе. Если в сцене есть деталь, которая позже окажется важной, ее нужно оставить хотя бы в виде мимолетного упоминания. Иначе сюжет начнет казаться случайным, а это хуже лишних абзацев.

Не спешите ломать все сразу. Выберите одну главу, перепишите ее начало по этому правилу и сравните со старым вариантом. Разница обычно видна сразу, даже если расставаться с первым вариантом тяжело. Тяжело почти всегда, поэтому и полезно.

Анекдот 16 нояб. 11:08

Редкий отпускник

Редкий отпускник

Заходит в бар Отпуск. Загорелый, довольный, с чемоданом на колесиках.
– О, надолго к нам? – оживляется бармен.
– На две недели.
– Чудно! Располагайся основательно.
– Да я уже. Третий день сижу. Завтра, вон, уезжаю.
– Как завтра? Ты ж только сказал — две недели!
– Две и было. Честно, все до единого дня. Это вы, когда я прихожу, почему-то разок моргаете — и все. А я уже чемодан застегиваю.

Байки 16 нояб. 09:38

Дорого, дорогой!

Дорого, дорогой!

Шестнадцать лет я прорабом в Тюмени. Кирпич, бетон, арматура, поставщики с честными глазами — торговаться умею. Могу скинуть цену на щебень так, что продавец сам начинает мне сочувствовать.

Жена затащила нас на неделю в Нячанг. Жара, море, пальмы, лосьон от загара — все как у людей. На третий день пошли на рынок Дам. Это такая крытая махина, где тебе предлагают все, что вмещает человеческое воображение: шляпы, шлепанцы, сушеных кальмаров, часы «Ролекс» (подозреваю, не швейцарские).

Увидел я соломенную шляпу, конусом. «Нон ла» называется. Подумал: куплю, на участок надену — сорок лет мечтал о головном уборе, под которым не напечет. Подхожу. Хозяйка — тетя Лан, крошечная, лет шестидесяти, в цветастых штанах, глаза умные, как у завуча.

Она достает калькулятор и тычет цифру: четыреста тысяч донгов. Это примерно полторы тысячи рублей.

За шляпу. Из соломы.

Я беру калькулятор, печатаю двадцать тысяч. Показываю: вот так. Она хватается за грудь, как будто я ей в сердце гвоздь забил. Говорит что-то по-вьетнамски, быстро, горько, обращаясь ко всему ряду. Я говорю: «Дорого!» Она в ответ: «Не дорого!» — единственное русское, что у нее было. Я: «Дорого!» Она: «Не дорого!»

Сорок минут. Я засек по часам — нет, не засек, жена потом сказала, она сидела рядом на пластиковом стульчике и ела манго. Вокруг собралась толпа — продавщицы кальмаров, мужик с чемоданами, чей-то ребенок. Болельщики. Тетя Лан то уходила в глубь павильона, то возвращалась, я уходил — она бежала за мной за рукав. Один раз она даже села на корточки и закрыла лицо руками. Артистка! Я чувствовал себя Ромео, у которого отбирают Джульетту, но по цене.

Купил за сто пятьдесят тысяч. Гордый как павлин. Вышел, а гид у входа говорит: «Нормальная цена шляпы — пятьдесят». Ну и ладно. Меня обули. Но, знаете, настолько весело меня не обували нигде и никогда.

Жена сказала: «Ты заплатил за представление». Я говорю: «Билеты, считай, брал в первом ряду».

В следующем году мы вернулись. Нячанг, рынок Дам, ряд с шляпами. Подхожу я к знакомой палатке — не знаю зачем, шляпа-то уже есть, и как увидел тетю Лан, у меня в горле что-то екнуло.

Она меня узнала. Всплеснула руками. И закричала на весь ряд, на чистом русском, почти без акцента:

— Дорого, дорогой!

И отдала мне вторую шляпу за двадцать тысяч. Ровно за ту цену, с которой я начинал год назад. Выходит, торговался я правильно — просто с опозданием на двенадцать месяцев.

Микроистории 16 нояб. 09:08

Пункт 4.2

Пункт 4.2

Пал Палыч обходил участки по субботам: блокнот, резиновые сапоги, лицо человека, который один знает, как надо. Одиннадцать лет председатель. Одиннадцать лет — штрафы: за мусор, за дым, за траву выше колена.

В ноябре — последний обход. Сорок первый участок. Бурьян по пояс, крыльцо просело, на яблоне гниют яблоки, и никто, никто их не снял. Не дача — свалка.

Он выписал квитанцию размашисто, привычно: «Нарушение п. 4.2 устава. Срок устранения —». Графа «владелец» осталась пустой; он отодрал хмель с таблички у калитки — списать. Фамилия на ней была его.

Косила всегда Нина. Он только проверял.

Постояв, он заплатил штраф сам себе — пятьсот рублей, из кармана, — и в графе «срок устранения» написал: «завтра».

Угадай автора 16 нояб. 08:38

Капитан без Бога: угадайте автора по одному вопросу

«Если нет Бога, то какой же я после того капитан?»

Угадайте автора этого отрывка:

Правда или ложь? 16 нояб. 08:08

Чехов и Шекспир: правда или ложь?

Чехов и Шекспир: правда или ложь?

Антон Чехов в интервью на вопрос о Шекспире ответил, что не читал ни одной его пьесы и считает английского драматурга переоцененным.

Правда это или ложь?

Новости 16 нояб. 07:38

«451 градус по Фаренгейту» за девять дней: машинку Брэдбери арендовал в библиотеке

«451 градус по Фаренгейту» за девять дней: машинку Брэдбери арендовал в библиотеке

Роман о пожарных, которые жгут книги, написали в подвале библиотеки. Не в кабинете, не в уютной мансарде. В подвале, за машинкой, которая работала за монетки.

Собственной машинки у Рэя Брэдбери, по его рассказам, не было. Денег тоже мало, а печатать на чем-то надо. Выход нашелся в библиотеке Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе: там стояли машинки, и за каждые полчаса печати нужно было опустить монету (десять центов).

Он сел и стучал. Девять дней, по его собственным воспоминаниям. Расходы, как он потом говорил, составили около десяти долларов. Для романа — почти ничего. Впрочем, по тем временам и это была серьезная сумма.

Основу составил рассказ «Пожарный», опубликованный в 1951 году. Роман вышел в 1953-м под названием «451 градус по Фаренгейту» — той температурой, при которой, по расхожему утверждению, загорается бумага.

Есть в этой истории что-то обезоруживающее. Книгу о запрете и сожжении написали в месте, где книги хранят, за деньги, которые автор отсчитывал монетами. Иронии здесь больше, чем хотелось бы любому писателю, но Брэдбери, судя по всему, не жаловался.

Нечего почитать? Создай свою книгу и почитай её! Как делаю я.

Создать книгу
1x

"Слово за словом за словом — это сила." — Маргарет Этвуд