Тёмная романтика

Егора Пронина в Малых Бродах держали за рыбака. Не за первого на деревне — первым был дед Никанор, — а за второго, что, если разобраться, обиднее всякого первенства. Первый живет спокойно. А второй всю жизнь доказывает.

И доказывал Егор одним манером. Ухой.

Тройной. С дымком, с головешкой из костра, с тем секретом, про который он говорил вполголоса, глядя куда-то мимо собеседника, будто там, за плечом, стояла сама тайна и слушала, не проболтается ли. «Тут, брат, рука нужна, — говорил Егор. — Рука да совесть. Кто рыбу магазинную в котел сует, тому уху варить — грех один».

Жил бы он так и дальше, тихо царствуя над своим котелком у реки. Да приехал зять.

Зять был городской, инженер, при очках и при мнении. Мнение у него имелось на все — на погоду, на политику овощеводства, на то, как Егор колет дрова (неправильно). Сели ужинать. Егор, само собой, выставил уху. Свою. Тройную.

Зять хлебнул. Пожевал губами. И сказал — не зло, а хуже, чем зло, — со снисхождением:

— Картошку зря кладете, папаша. Уха с картошкой — это уже суп рыбный. А настоящая уха — она прозрачная должна быть. Как слеза.

В Егоре что-то дернулось. Как поплавок, когда снизу берет большая, серьезная рыба, — тихо ведет, а внутри все обрывается.

— Как слеза, — повторил Егор ласково. — А ты, Валера, много ль ухи в жизни сварил? Своей? Из своей рыбы?

— При чем тут рыба. Тут технология.

Вот с этого слова — «технология» — все и покатилось.

К субботе про спор знала вся деревня. Не то чтобы кто-то нарочно разносил. Само пошло, как дым от костра, — низко, стелясь, во все дворы. Бабы у колодца обсуждали технологию так, будто всю жизнь ничего другого не варили. Мужики хмыкали в кулак и ставили — кто на Егора, кто на зятя, а дед Никанор, главный на деревне рыбак, ни на кого не ставил. Сидел на завалинке и жмурился на солнце, как кот, у которого в подполе три мыши и все его.

Решили — котлы. Два. У реки, на Ершовой косе, при народе.

Егор не спал ночь. Ходил по избе, гремел чем-то, шептал. Жена, Настасья, лежала лицом к стене и один раз только сказала в темноту:

— Из-за юшки-то. Взрослые люди.

— Молчи, — ответил Егор. — Тут не юшка. Тут честь.

Утро выдалось — чисто с картинки. Река дымилась. Народу набежало — как на кино, честное слово. Мальчишки на иве, бабы с семечками, кто-то даже гармонь припер, хотя при чем тут гармонь, никто не знал.

Поставили два котла. Зять колдовал над своим по науке — с термометром (термометр он привез с собой, что вызвало у мужиков отдельное, глубокое молчание). Егор колдовал по совести. Головешку — раз. Секрет — два, ладонью прикрыл, чтоб не подглядели. Дымок пошел такой, что у деда Никанора, говорят, слеза выступила. Хотя, может, от дыма.

Судить позвали Никанора. Кому же еще. Первый рыбак — он и судья первый.

Дед подошел важно. Взял ложку у зятя. Похлебал. Пожевал беззубым ртом, посмотрел в небо.

— Водичка, — сказал. — Чистенько. Для больных хорошо.

Зять покраснел. Народ хохотнул.

Взял дед ложку у Егора. Тут все притихли — даже гармонь замолчала. Похлебал. Еще похлебал. Зажмурился. И держал так долго, обстоятельно, что Егор уж начал расти на глазах, шириться в плечах, будто его насосом накачивали славой.

— Уха, — сказал наконец дед. — Настоящая. — И, обернувшись к народу, добавил задумчиво, как о погоде: — Хороша рыбка попалась. Та самая, что я Егору в четверг с машины продал. Мороженую. Судака. Три штуки, по рублю двадцать. Он ишо торговался.

Тишина.

Потом кто-то на иве прыснул. За ним — второй. И пошло, покатилось по косе, по берегу, по всей деревне — хохот, до слез, до икоты, до того самого места, где смешное кончается и начинается что-то теплое и немножко жалкое.

Егор стоял с ложкой. Красный. И вдруг — сам засмеялся. Первый. Громче всех.

— Ну и что, — сказал он, отсмеявшись и утирая лицо рукавом. — Ну, судак магазинный. А уху-то я сварил! Своей рукой! Вот пущай Валера из моего судака такую сварит — тогда и поговорим про технологию.

И, знаете, крыть было нечем. Потому что уха и вправду вышла — тройная.

Зять уехал в понедельник. А Егора в деревне с тех пор держат уже не за рыбака.

За повара. Что, если разобраться, честнее.

Телефон мне, братцы мои, испортила любовь. Бабкина. А она, если хотите знать, злее материнской: времени у бабки мало, а надежды — с горкой.

Внук у меня Гоша. Пятый класс «Б». Учится... ну, учится. А как именно — про то раньше я узнавала раз в четверть, из бумажки. Классная руководительница выводила туда цифры и ставила подпись с закорючкой. И жили мы с той бумажкой мирно, как две старухи на лавочке.

А тут дочь приезжает. Садится. И говорит таким голосом, каким объявляют хорошее: «Мама, поставлю тебе „Дневничок“».

Это, объясняет, журнал такой электронный. Будешь Гошины оценки видеть прямо в телефоне. В ту же минуту, как учитель поставит. Живьем.

Поставила. Ткнула пальцем раз, ткнула два. И уехала.

А я осталась. Одна. С телефоном, в котором теперь, извольте видеть, поселилась вся Гошина судьба — поминутно.

Первую неделю я, братцы, от этого экрана не отходила. Как сторож от склада. Гоша еще сидит в школе, портфель под партой, а я уже знаю: русский — пять, чтение — пять, а по труду четыре, и то, я так понимаю, за то, что табуретку не туда прибил. В отца пошел, царствие ему.

И вот тут во мне что-то повернулось.

Вышла я во двор. Сижу с бабами — с Тамарой да с Зинаидой Марковной, которая всю жизнь мне глаза колет своей внучкой-музыкантшей. И между делом, будто невзначай, роняю: «А Гоша-то мой опять пятерочку. По русскому». И телефончик так поворачиваю, чтоб цифра поблескивала.

Зинаида скисла. А мне того и надо. Тщеславие, братцы, штука такая — тихая, а гложет хуже изжоги.

С того дня я в этот дневничок заглядывала, как в зеркало. Не Гоша учился — я красовалась. Каждая его пятерка была вроде как моя. Я ее заработала. Терпением, борщами и тем, что двенадцать лет назад не дала дочери все бросить.

И так бы жить да радоваться. Да не тут-то было.

Вторник. Утро. Пью я чай, гляжу в экран — и чай мне поперек горла встал.

Двойка.

Красная, жирная, посреди Гошиной чистой строчки, как таракан на скатерти. По какому предмету — я в очках-то не разобрала, но двойка, братцы, она и без очков двойка. Ее нутром чуешь.

В груди у меня дернулось — не то чтоб сердце, а будто кто крючком поддел и потянул. Как это — двойка? У моего Гоши? У которого вся строчка в пятерках, как грядка в редиске?

Ошибка. Учительский недосмотр. Произвол.

Я, надо сказать, женщина смирная. Но когда трогают мое, святое, — во мне просыпается прокурор. И прокурор этот сел за телефон.

В том дневничке, оказывается, есть чат. Для родителей. Свят-свят. И я туда, значит, входу и пишу. Culturно пишу, с достоинством, но твердо:

«Уважаемая Марина Сергеевна. На каком, извиняюсь, основании ребенку поставлена двойка? Ребенок готовился. Ребенок способный. Прошу разобраться и цифру убрать».

Отправила. Сижу. Сердце стучит, как чайник перед свистком.

А в чате — тишина. Все родители, тридцать человек, молчат и, я так понимаю, читают. Как в театре, когда занавес пошел.

Минуту молчат. Две. Я не выдержала — дописала: «Молчание, граждане, есть согласие. Требую справедливости».

И тут понеслось. Одна мамаша пишет: «А наш вообще ничего не учит». Другая: «Марина Сергеевна всегда придирается». Третья — за учительницу горой. Пошло, братцы, как весенний ледоход: льдины друг на друга лезут, трещат, кто кого.

Я сижу в углу этого ледохода — довольная. Подняла народ. Я, Клавдия Петровна, шестьдесят восемь лет, поставила весь пятый «Б» на дыбы одним пальцем.

Гордость меня распирала — не влезала в кофту.

К обеду в чат вошла сама Марина Сергеевна. Учительница. И написала. Спокойно так, культурно, без единого восклицательного знака — а от этого-то и жутче:

«Клавдия Петровна, здравствуйте. Скажите, пожалуйста, в каком месяце вы видите двойку?»

Я пишу гордо: «В сентябре! Вот, перед глазами!»

Пауза.

«Клавдия Петровна. У нас сейчас октябрь. Вы, похоже, открыли архив. За прошлый год. Эту двойку Гоша исправил еще год назад. Он у вас, между прочим, один из лучших».

Тишина.

Настоящая. Гулкая. Такая, что я услышала, как за стеной у Тамары капает кран.

Сижу я, братцы мои, с этим телефоном в руке — как с гранатой, у которой сама же чеку и выдернула. Архив. За прошлый год. Я, дура старая, целое утро воевала с оценкой, которую внук исправил, когда еще в четвертый ходил.

А весь чат, все тридцать человек, это прочитали. И — молчат. Но я-то знаю, как молчат люди, когда им смешно.

Вечером пришел Гоша. Кинул портфель. И с порога, весело: «Баба, а мне сегодня пятерку по математике! Настоящую, живую!»

А я сижу на табурете у окна. И не радуюсь.

Не потому, что пятерка плохая. Хорошая пятерка. А потому, братцы, что дошло до меня наконец: не мои это пятерки. И не мои двойки. Его. Гошины. А я так, сбоку — с борщом да с телефоном.

«Молодец, — говорю. — Иди руки мой».

А «Дневничок» тот я с телефона не стерла. Куда там. Только теперь, прежде чем воевать, я сперва число смотрю. Год. И месяц.

Возраст, братцы, ума не всегда прибавляет. А осторожности — это да. Это завсегда.

Есть женщины, которые следят за здоровьем. А есть я. Я за ним не следила — я на него замахивалась. Широко, от плеча, как замахиваются на все большое и красивое: без плана, без меры и без всякой жалости к домашним.

Началось, как все дурное в моей жизни, с гостьи.

Пришла Марья Николаевна. Села, сняла перчатки — палец за пальцем, обстоятельно, будто освежевывала, — и сказала таким голосом, каким объявляют о наследстве или о покойнике:

— Вы, душенька, еще ничего не знаете.

Я похолодела. За Марьей Николаевной такое водилось: она знала все раньше всех и подавала это все непременно так, чтобы у слушателя внутри что-нибудь екнуло.

— Профессор. Заграничный. Открыл.

— Что открыл?

— Простоквашу.

Тут, надо признаться, я слегка обмякла. Простоквашу у нас на кухне открывала кухарка Феня, и без всякого профессора, каждое божье утро.

Но Марья Николаевна подняла бровь — и все переменилось.

Оказалось, не та простокваша. Оказалось, в кислом молоке живет особая палочка, болгарская, малюсенькая, глазом не видать, — и палочка эта человека изнутри чистит, молодит и продлевает. До ста лет. До ста пятидесяти! Болгары, сказала Марья Николаевна, оттого и живут по полтораста годов, что квасят и хлебают, квасят и хлебают, и помирать им попросту недосуг.

Я слушала — и во мне разгоралось.

Понимаете, мне тогда шел тридцать четвертый. Возраст, в котором женщина впервые замечает, что вечность — это, вообще-то, про кого-то другого. И вдруг — палочка. Маленькая, дешевая, болгарская спасительница.

К вечеру я была уже верующей.

Мужу я объявила за ужином. Муж мой, Аркадий Петрович, человек был смирный, служил по акцизу и всяких моих увлечений боялся, как погоды. Он отложил вилку.

— Опять?

— Аркаша, мы будем жить до ста пятидесяти.

— Оба? — спросил он с тоскою.

— Оба.

Он посмотрел на меня долгим взглядом человека, который прикидывает, сто пятьдесят лет — это сколько еще вот таких ужинов, и ничего не сказал. Смолчал. Он вообще много смолчал за нашу совместную вечность.

Наутро закрутилось.

В аптеке закваска стоила рубль двадцать за флакончик — с картинкой, с латынью, с ватной пробкой. У молочницы Аксиньи кринка простокваши шла четыре копейки, но Аксиньина палочка была, по словам Марьи Николаевны, «темная, необразованная, деревенская». Я, разумеется, взяла аптечную. За вечность не торгуются.

Дом мой сделался лабораторией. На всех подоконниках — банки, кринки, горшочки, обвязанные тряпицами, и в каждом что-то тихо, вкрадчиво кисло. Феня ходила меж них на цыпочках и крестилась.

— Барыня, — сказала она на третий день, — оно ж пропало все. Скисло.

— Так и надо, Феня. В этом вся наука.

Феня посмотрела на меня, как Аркадий Петрович, — и тоже смолчала. Прислуга у меня перенимала хозяйские манеры быстро.

Ели мы простоквашу утром, за здоровье. Днем, для чистки. И вечером — для долголетия. Кот Васька, которому я из любви и научного рвения поставила блюдечко, понюхал, посмотрел на меня с таким выражением, будто я предала не только его, но и всю русскую литературу, — и ушел. Гордо. Ловить на дворе воробьев, которые до ста пятидесяти не доживают, зато обедают в свое удовольствие.

Прошел месяц.

Я похудела. Я побледнела. Я сделалась кислая — и лицом, и нутром, и характером. Гости стали заходить реже: угощать я никого ничем не могла, кроме вечности в горшочке, а на вечность, замечу, охотников меньше, чем на кулебяку.

Но я держалась. Держалась, как держатся только за глупость, — насмерть.

И вот, на исходе второго месяца, снова является Марья Николаевна.

Является — и я ее не узнаю.

Румяная. Круглая. Кожа — персик, глаз — маслина. Вплыла, шумя юбками, живая и теплая, как только что вынутый из печи хлеб. Села, огляделась на мои кислые подоконники и чуть сморщила нос.

— Это у вас что же? Все еще?

— Как — все еще? — я даже привстала. — Марья Николаевна, палочка. Болгарская. Сто пятьдесят лет.

Она махнула пухлой ручкой.

— Ах, оставьте. Я это давно бросила. От нее, душенька, одна изжога и цвет лица покойницкий. Я теперь по другой методе: доктор велел кушать все, что вкусно, и не расстраиваться. И, знаете, — она понизила голос, как тогда, в первый раз, — гораздо лучше.

Я стояла посреди своих банок.

— А профессор? — прошептала я. — А сто пятьдесят?

— Профессор? — Марья Николаевна пожала круглым плечом. — Так профессор-то ваш помер. Еще зимой. В газетах писали. На семьдесят первом году, сердечный.

Тишина.

Я слушала эту тишину, кислую, как все в моем доме, и думала одну простую мысль: семьдесят один. Не сто пятьдесят. Даже не сто. Человек всю жизнь квасил, хлебал, открывал свою палочку — и не дотянул до тех лет, до каких у нас в деревне доживает всякая безграмотная бабка на щах да на грехе.

Когда Марья Николаевна ушла — унося свое персиковое долголетие в чужие гостиные, — я подошла к подоконнику.

Взяла горшочек. Понюхала.

И вылила Ваське.

Васька подошел. Посмотрел в блюдце. Посмотрел на меня. И — не поверите — тоже смолчал. Совсем как Аркадий Петрович.

А вечером я послала Феню к кондитеру. За эклером.

Один эклер, положим, до ста пятидесяти лет меня не дотянет. Но, честное слово, до завтрашнего утра — дотянет непременно. А дальше я загадывать зареклась. Пусть загадывают болгары.

13 августа 1946 года. Лондон, тихий дом в Риджентс-парке. Человек, придумавший машину времени, инопланетное вторжение и невидимку, умирает от рака в собственной постели. Скучно, правда? Никакой драмы, никакого финала в духе его же романов. А жаль — Герберт Уэллс заслужил взрыв.

Восемьдесят лет прошло. И знаете что смешно? Мир до сих пор донашивает его идеи, даже не зная автора. Танки, атомная бомба, Википедия, инопланетное вторжение как метафора колониализма — всё это придумал один невысокий человек с усами, которого современники считали журналистом-фантазёром средней руки.

Начнём с самого дикого. В 1914 году, за тридцать один год до Хиросимы, Уэллс пишет роман "Освобождённый мир". Там он впервые в истории литературы употребляет словосочетание "атомная бомба". Не метафорически. Буквально описывает оружие на основе цепной реакции распада урана, способное стереть город. Физики того времени крутили пальцем у виска — расщепление атома тогда было чистой теорией, никто не понимал, как её применить.

А потом роман попадает в руки венгерского физика Лео Силарда. Тот читает — и в 1933 году, переходя лондонскую улицу на светофоре, вдруг понимает принцип цепной ядерной реакции. Через несколько лет он же убедит Эйнштейна подписать письмо Рузвельту, с которого начнётся Манхэттенский проект. Силард потом прямо признавался: идею запустил роман Уэллса. Писатель придумал бомбу раньше, чем физики нашли способ её собрать. Жутковато.

Теперь про марсиан. "Война миров" 1898 года — это ведь не просто щупальца и треножники. Уэллс сам писал, что вдохновлялся уничтожением тасманийских аборигенов британцами. Идея простая и злая: хотите понять, каково быть колонизируемым народом — представьте, что колонизировали вас, технологически превосходящие существа сжигают ваши города тепловым лучом просто потому что могут. Викторианская Англия читала это как приключенческий роман. Читала и не замечала зеркала.

В 1938 году Орсон Уэллс — однофамилец, не родственник — поставил радиопостановку по роману. В Нью-Джерси началась паника: люди звонили в полицию, паковали чемоданы, кто-то якобы стрелял по водонапорной башне, приняв её за марсианский треножник. Степень паники сильно прегвеличена журналистами задним числом, это отдельная история. Но факт остаётся фактом: текст сорокалетней давности заставил современников поверить во вторжение всерьёз.

Про танки вообще молчу. В 1903 году, за тринадцать лет до их появления на полях Первой мировой, Уэллс публикует рассказ "Сухопутные броненосцы" — бронированные машины на гусеницах, ползущие через окопы, сминающие проволочные заграждения. Уинстон Черчилль, тогда ещё молодой политик, читал этот рассказ и позже признавал его влияние на разработку британских танков. Не единственный источник вдохновения, но заметный.

А в 1938-м, за годы до появления интернета, Уэллс пишет эссе "Мировой мозг" — про единую глобальную сеть знаний, доступную каждому, постоянно обновляемую, собранную усилиями множества людей. Ни слова про компьютеры, конечно, он говорил про микрофильмы и справочные центры. Но структура идеи — распределённая, коллективная, вседоступная энциклопедия — это же просто описание Википедии за шестьдесят с лишним лет до её запуска.

Стоп. Здесь важно не превращать Уэллса в святого пророка. Он не был идеальным человеком. Убеждённый социалист и член Фабианского общества, он одновременно заигрывал с идеями евгеники — типичная болезнь прогрессистов начала века, когда вера в науку легко перетекала в веру в отбор "годных". Его личная жизнь — это отдельный роман: постоянные измены жене, романы с писательницами вроде Ребекки Уэст, от которой у него был сын, скандалы, которые в консервативной Англии стоили бы карьеры кому угодно другому. Уэллс же продолжал писать и продавать миллионные тиражи.

Почему это всё ещё работает сегодня? Потому что Уэллс писал не про технологии сами по себе — плевать ему было на технологии как таковые. Его интересовало другое: что делает прогресс с обществом, когда оно к нему не готово. Морлоки и элои из "Машины времени" — это не просто монстры будущего, это доведённое до абсурда классовое расслоение, которое он наблюдал в лондонских трущобах. Невидимка — история про то, как безнаказанность превращает обычного человека в чудовище. Звучит знакомо? Ну да. Соцсети тоже дают своего рода невидимость.

Жанр, который сейчас называют научной фантастикой, до Уэллса именовался "научным романсом" — что-то среднее между приключенческой прозой и философской притчей. Он по-настоящему соединил строгую логику допущения с социальной сатирой. Без этого хода не было бы ни Оруэлла с его "1984", ни Хаксли с "О дивным новым миром", ни Азимова, ни, чего уж там, современных сериалов про восстание машин.

Восемьдесят лет назад умер человек, которого при жизни всерьёз обвиняли в несерьёзности. Мол, пишет развлекательное чтиво про марсиан, а не солидные романы, как у Голсуорси. История вынесла свой приговор быстро и жёстко: Голсуорси сегодня читают студенты-филологи по программе, а марсиан из "Войны миров" помнит весь мир, включая тех, кто в жизни не открывал книгу. Вот и вся разница между модой и наследием.

«Окаянные дни» — это не художественное произведение, хотя многие считают его таковым. Это дневник Ивана Бунина, записанный во время русской революции. Он писал ежедневно, как сумасшедший, фиксируя падение империи. Но это был только один дневник.

Тайные дневники Бунина, которые открыли намного позже его смерти, показали человека совсем другого. Не классика, не святого, не борца с большевизмом (хотя и все это тоже). Показали обычного мужчину, который сплетничал, завидовал, ненавидел.

Вот что он писал о Максиме Горьком: не восхищение (как в публичных текстах), а горечь. Горький был более успешным, более известным, заработал больше денег. Бунин это записал. Просто записал. Слово за словом — недовольство, зависть, даже презрение. Не потому, что это была истина, а потому что дневник — он позволяет быть нечестным.

О Чехове? Бунин писал, что его переоценивают. О Толстом? Что он доволен собой сверх всякой меры. О писателях молодого поколения? Что это ремесленники, а не художники.

И вот это интересно. Потому что в публичных текстах Бунина он высокомерен, но почтителен. В дневниках же — кот, у которого спадает маска вежливости. Он просто говорит. Грязно. Честно. Как люди говорят, когда никто не слушает.

Когда эти дневники наконец опубликовали, литературоведы столкнулись с проблемой: чему верить? Публичному Бунину или дневниковому? Ответ простой: оба. Это одна личность в двух масках. И дневники — это просто та маска, которую не предназначалась для сцены.

Живой диалог — это не просто обмен репликами. Это паузы, недосказанность, слова, которые герой глотает. Когда герой молчит полминуты вместо ответа, читатель напрягается сильнее, чем если бы прочитал долгий монолог. Молчание — это форма агрессии, признания, страха, выбора. Научись писать пустоту между словами, и диалоги оживут.

Диалоги. Их пишут как обмен информацией: герой А спрашивает, герой Б отвечает. Дальше следующая реплика. Смотришь на такой текст — и уши вянут. Но послушай, как говорят люди на самом деле. Это вообще не диалог в литературном смысле. Это хаос. Прерывания. Полминуты молчания посреди разговора. Потом неожиданный вопрос не по теме. Потом что-то совсем личное, случайно вырвалось — и человек тут же пытается это замести.

Молчание в диалоге работает как нож. Когда персонаж молчит, когда ему надо ответить — это не пустое место в тексте. Это действие. Это герой, который борется с собой, который решает, сказать или не сказать, признаться или солгать. Читатель это чувствует. Он сидит и ждет, дышит вместе с персонажем, потому что молчание — это форма напряжения, которое сильнее любых слов.

Возьми Достоевского. Его персонажи часто молчат. Раскольников может просто сидеть несколько минут, не говоря ничего. И это — весь его внутренний конфликт, вся его борьба, выраженная через отсутствие слов. Это гораздо сильнее, чем если бы он объяснил, что думает.

Научись писать паузы. Научись показывать, что герой что-то хочет сказать, но не говорит. Пусть он откроет рот, потом закроет. Пусть в его голосе произойдет что-то странное. Пусть его руки выдадут то, что скрывают слова. И вот тогда диалог станет живым, опасным, честным. Тогда читатель не просто читает слова — он напрягается, ждет, когда же герой все-таки скажет то, что держит внутри.

Эмили Дикинсон написала около тысячи восьмисот стихов. При жизни напечатала — десять. Остальное сшивала в аккуратные стопки и прятала в комод, перевязав ниткой.

Сегодня это называется «папка Черновики».

Разница одна. Ее комод открыли после смерти — и она стала великим поэтом. Мою папку когда-нибудь откроют и найдут восемь начатых постов, полстишка про осень и заметку «не забыть купить гречку». Тоже, между прочим, наследие. Просто жанр помельче.

Нина всю жизнь пилила Ваню: не слушает, кивает — а сам в телевизор пялится. Он огрызался редко. Чаще молчал.

Когда его не стало, она разбирала ящик стола. Под квитанциями — три общие тетради, исписанные мелким почерком.

Даты. Числа. Ее слова.

«Нина сказала: соль кончилась». «Нина сказала: хочет к морю, но денег жалко». «Нина сказала, что я ее не слышу».

Последняя запись — за день до инфаркта: «Нина сказала: не любит ромашки, только пионы. Купить весной».

Весна уже наступила.

В приложении, которым я вызываю такси, под моей фотографией живет цифра. Пять — это потолок. Все, что ниже, — уже характеристика.

Тридцать лет я про эту цифру не подозревал. И, надо сказать, жил неплохо.

Открыл ее мне сосед Гарик. Гарик — человек, который знает про телефон все, а про жизнь почти ничего; в подъезде его за это уважают. Он заглянул мне через плечо в лифте, присвистнул и сказал:

— Четыре и семь? Ну ты даешь. Тебя же водители за человека не держат.

Я ответил, что мне все равно. Я соврал.

К вечеру эта четверка с семеркой сидела у меня под ребрами, как проглоченная пуговица. Четыре и семь. За что? Я не хамлю. Я не хлопаю дверью. Я, между прочим, здороваюсь — а много вы знаете людей, которые здороваются с таксистом в семь утра?

Ночью я не спал. Перебирал.

Вспомнил все. И как в феврале заставил человека ждать четыре минуты, потому что искал перчатку. И как однажды сказал: «Тут вот не туда, тут через двор надо» — а он не любил, когда через двор. И как ел в машине шаурму. Один раз. Ну, два.

К утру я знал: доброе имя надо возвращать.

План был простой. Я решил быть образцовым пассажиром. Таким, чтобы водитель, высаживая меня, смахивал слезу и ставил пять звезд не глядя.

Первым подъехал Рустам на серой «Гранте». Я сел не сзади, а вперед — так, я где-то читал, уважительнее. Пристегнулся демонстративно, с щелчком. Всю дорогу молчал одухотворенно. У подъезда повернулся и сказал сердечно:

— Спасибо вам огромное. Прекрасная поездка. Пять звезд, я надеюсь?

Рустам посмотрел на меня так, будто я попросил у него в долг.

— Поставлю, поставлю, — сказал он и уехал, не поставив. Я проверил.

Со Славой вышло хуже. Слава был разговорчивый, вез меня на вокзал и рассказывал про рыбалку. Я слушал, кивал, поддакивал — а сам ждал момента, чтобы ввернуть про звезды. И ввернул. Как-то неловко, поперек рассказа про леща.

— Слав, а вы вот пассажиров оцениваете? Меня — на сколько бы?

Слава замолчал. Про леща он больше не заговорил. Высадил и уехал. Цифра к обеду стала четыре и шесть.

Вот тут я испугался.

Я начал готовиться к поездкам, как к экзамену. Держал наготове бутылку воды — предложить водителю. Не курил заранее, чтоб не пахло. Выучил фразу «удобно ли вам, я могу форточку». Я стал тем самым пассажиром, от которого у нормального человека сводит скулы.

Один, помню, вез меня молча, а на светофоре тихо сказал в зеркало:

— Мужчина. Вы чего от меня хотите?

— Ничего, — сказал я. — Просто хочу, чтобы вам было приятно меня везти.

Он высадил меня за квартал до дома. Сказал — дальше пробка. Пробки не было.

Цифра встала на четыре и пять и поехала вниз, как санки с горы.

Чем сильнее я боролся за уважение, тем меньше меня уважали. Это была не поездка, а какая-то война на истощение, и проигрывал в ней исключительно я.

В пятницу меня застукала жена. Я как раз, стоя у зеркала, репетировал «всего вам доброго, поездка была безупречной».

— Ты с кем это? — спросила она.

— С таксистами, — сказал я честно. — Отстаиваю доброе имя. У меня рейтинг падает.

Жена — женщина без сантиментов, экономист на пенсии. Она взяла мой телефон. Полистала. Потом посмотрела на меня долгим, тяжелым взглядом, каким смотрят на человека, забывшего выключить утюг.

— Слушай сюда, — сказала она. — Эту твою цифру видишь только ты. Понимаешь? Водитель ее не видит. Никто не видит. Ты вторую неделю унижаешься перед людьми за оценку, которую, кроме тебя, во всем мире не знает ни одна живая душа.

Я не поверил. Я полез проверять.

Она была права.

Выходило, что боролся я не с таксистами. Я две недели воевал сам с собой — за собственное доброе имя, в поединке, на который, кроме меня, никто не купил билета. И проиграл, разумеется, тоже сам себе.

Теперь я езжу молча. Сажусь назад. Про звезды не заикаюсь.

Рейтинг медленно ползет вверх. Уже четыре и восемь.

А Гарику в лифте я больше через плечо смотреть не даю. Мало ли что он там еще во мне откроет.

12 августа 1955 года, Цюрих. Хоронят нобелевского лауреата. Немца, писавшего по-немецки всю жизнь, — только вот немецкого паспорта у него к тому моменту уже лет пятнадцать как не было. Родина отобрала.

Томас Манн умер швейцарцем. Формально. По документам. А по сути — человеком без родины, которую сам же увековечил в трёх томах «Будденброков», а потом эта родина сожгла его книги на площадях и лишила гражданства. Ирония, достойная его собственной прозы.

Сегодня 71 год с того дня. И вот что странно: чем дальше мы от эпохи Манна, тем ближе оказываются его тексты. Серьёзно — откройте «Волшебную гору» сейчас, после 2020-го, и вам станет не по себе.

Начнём с начала. В 26 лет никому не известный любекский юноша садится писать роман о собственной семье — купцах, разорении, медленном увядании целой бюргерской династии. «Будденброки» выходят в 1901-м и делают Манна звездой почти мгновенно. Никакого «первого блина комом» — сразу шедевр, который через тридцать лет принесёт ему Нобелевку. Кстати, формально премию дали именно за этот роман, а не за всё творчество целиком — Шведская академия любит такие бюрократические тонкости.

Дальше — «Смерть в Венеции». Стареющий писатель Ашенбах приезжает в город каналов, влюбляется в мальчика-подростка, разлагается заживо на фоне эпидемии холеры, которую власти скрывают от туристов ради прибыли. Звучит знакомо? В 1912 году это читали как декадентскую драму про красоту и тлен. Сегодня — как текст о лжи властей во время эпидемии и о том, до какой степени человек готов себя обманывать ради одержимости. Гомоэротический подтекст, кстати, современники предпочитали не замечать в упор; сам Манн всю жизнь балансировал между женитьбой на Кате Прингсхайм, шестью детьми — и дневниками, которые попросил не публиковать двадцать лет после смерти. Не зря просил.

А теперь главное. «Волшебная гора». Санаторий в швейцарских Альпах, куда молодой инженер Ганс Касторп приезжает навестить кузена на три недели — и застревает на семь лет. Разговоры, споры, медленное умирание времени, пока где-то внизу, в большом мире, копится всё то, что вот-вот рванёт Первой мировой. Манн писал роман двенадцать лет: начал до войны, закончил после — и книга сама вобрала в себя этот разлом.

Весной 2020-го, когда мир расселся по квартирам на карантин, продажи «Волшебной горы» подскочили сразу в нескольких странах Европы. Люди узнавали себя: замкнутое пространство, растянутое время, температура по утрам, разговоры о болезни как единственная тема. Манн не предсказывал пандемию буквально — он просто настолько точно понял механику изоляции, что она воспроизвелась через сто лет почти дословно.

Дальше судьба у него — сюжет для отдельного романа, который он сам мог бы написать. 1933 год, к власти приходят нацисты, Манн — в Швейцарии на лекционном туре, и друзья звонят: домой не возвращайся. Просто не возвращайся. Дом в Мюнхене, библиотека, рукописи — всё осталось там. В 1936-м его официально лишают немецкого гражданства; университет в Бонне, который когда-то дал ему почётную докторскую степень, отзывает её обратно. Манн отвечает открытым письмом такой силы, что оно до сих пор изучается как образец публицистики.

Потом — Америка. Принстон, затем Пасифик-Пэлисейдс в Калифорнии, где по соседству с Голливудом жила чуть ли не вся немецкая интеллектуальная эмиграция: Брехт, Фейхтвангер, Шёнберг. Из этого дома Манн вёл радиопередачи на Германию — «Deutsche Hörer!», «Немецкие слушатели!» — прямые обращения к соотечественникам, где методично, месяц за месяцем, разбирал ложь нацистской пропаганды. Пятьдесят пять эфиров за годы войны. Их транслировала BBC. Представьте: писатель, лауреат, эстет — а по факту ещё и человек, который вёл информационную войну против собственной родины по радио.

Домой, в Германию, он после войны так и не вернулся насовсем. Пожил, оценил обстановку — и переехал обратно в Швейцарию, в тот самый Цюрих, где и умер в 1955-м. ФРГ его, конечно, потом причислила к национальным гениям, поставила памятники, назвала улицы его именем. Гений умер за границей, потому что на родине ему в своё время объяснили довольно доходчиво, что он тут лишний.

Вот что стоит вынести из всей этой истории, если коротко. Манн писал не про красивые декорации и не про эстетские страдания стареющих мужчин у моря — хотя со стороны иногда именно так и выглядит. Он писал про то, как медленно и незаметно разлагается система, которая казалась незыблемой: семья, город, страна, целая цивилизация. Про то, что эпидемии — что реальные, что метафорические — всегда сопровождаются ложью тех, кто у власти. И про то, что можно любить свою культуру и язык настолько сильно, что придётся публично воевать против государства, которое эту культуру присвоило и извратило.

71 год прошёл. Санаторий давно закрылся бы из-за банкротства. Венеция всё так же тонет и всё так же продаёт билеты туристам, несмотря ни на что. А вот тексты Манна почему-то не устарели ни на строчку. Может, потому что он писал не про своё время, а про механику того, как времена заканчиваются.